Книга Корпус тайных наук, страница 50 – Саша Мирович

Дверь в кабинет вдруг снова открылась и тут же плотно затворилась со щелчком. Фигура в темно-синем сюртуке, широкоплечая и тяжеловатая, шагнула к спорящим. Тускло блеснул орден Святого Владимира, и Алексис узнал директора по этому всегдашнему блеску раньше, чем взглянул в мягкое округлое лицо и темные глаза.

— Адам Николаевич имел полное право, – отчеканил Черешин, и в голосе прозвучали необычно жесткие ноты. – Как мой заместитель, назначенный следить за благополучием студентов и за порядком, и как преподаватель, неравнодушный к состоянию своих подопечных. Конечно, по всем правилам снимать с Полева эту вашу епитимью должны или вы сами, или я, но вы, как я понимаю, решили упорствовать, а меня кое-что задержало. Догадаетесь что? – в голосе директора слышалась угроза, и Алексис соврал бы сам себе, если бы сказал, что это не было приятно.

Овинов отступил на несколько шагов. Он на глазах терял уверенность, но, похоже, намеревался стоять до конца.

— Не могу вообразить, Василий Федорович, – прохладно откликнулся он.

— Так подхлестните свое воображение, будьте так добры, – отрезал директор. – Вы подвергли одного студента сильнейшему магическому воздействию, после чего он сбежал не разбирая дороги, а потом сбежали сами, не удосужившись вернуть остальным душевное равновесие и магический баланс и предоставив мне этим заняться. И вас можно было бы понять, спеши вы исправить ошибку с Полевым! – Черешин махнул рукой в его сторону. – Но нет, вы, похоже, здесь то ли для того, чтобы препираться с господином Соболевским, то ли для того, чтобы отстаивать свой промах. Я крайне разочарован, Овинов.

Если бы можно было покраснеть еще сильнее, Овинов наверняка сравнялся бы цветом с помидором: Алексис еле сдержал смешок при мысли об этом.

Овинов-помидор между тем сдаваться пока не собирался и метнул взгляд на директора:

— Осмелюсь заметить, Василий Федорович, что временное лишение магии в Уставе Корпуса признано допустимой мерой воздействия на студента…

— В случае его явной и неизбежной опасности и неуправляемости, – закончил за него Черешин. – Я присутствовал при ваших действиях, и это был не тот случай. К тому же, как вы помните, Указом его величества императора Александра от 1801 года длительное лишение чародея силы приравнено к пытке, каковая строжайше запрещена.

На несколько секунд повисла тишина. Напряженная, мрачная, она показалась Алексису зловещей, и он едва заметно вздрогнул, когда услышал обманчиво мягкий голос Овинова:

— Боюсь, Василий Федорович, как бы ваша либеральность при подобных… случаях не привела к тому, что вся наша жизнь здесь станет полна явных и неизбежных опасностей. – Он тонко, неприятно улыбнулся. – Я просил бы позволения…

— Одну минуту, господа! – вклинился притихший было Соболевский. – Мы забываем о важном. – Он обернулся и встретился взглядом с Алексисом: – Полагаю, нам стоило бы отпустить Полева перевести дух. Если нужно будет вернуться к теме наказаний и взысканий, позовем, и он вряд ли сбежит от нас по вечерней росе.

Алексис с готовностью заулыбался ему, затем посмотрел на директора и невольно выпрямился на стуле: был у мягкого, всегда доброжелательного Василия Федоровича этакий особенный взгляд, под которым хотелось выглядеть лучше.

— Верно, Адам Николаевич. К чему юноше слушать наши пререкания, особенно после такого-то потрясения? Идите к себе, Полев, – директор махнул рукой на дверь, – отдыхайте. Не забудьте перед этим заглянуть в лазарет за укрепляющей микстурой.