Книга Корпус тайных наук, страница 48 – Саша Мирович

— Ничего! – голос сорвался на шепот. – Клянусь, Адам Николаевич, я не сделал ничего! Мы спорили о поэзии и магии, о старом и новом, потом я прочитал экспромт и… и все закончилось. Я проглотил винные пробки. – Алексис беспомощно усмехнулся.

— Вот, значит, как… – протянул Соболевский, и его взгляд потемнел. – Идемте! У нас с вами есть дело.

Алексис поднялся на ватных ногах, мысленно попросил стены не качаться так безбожно и подчинился. Он плохо понимал, о каком деле речь, почему Соболевский так упорно обо всем допытывается, куда они идут и зачем. Обычно непременно обрушил бы на профессора тысячу вопросов, стал бы упираться или, наоборот, уже бежал бы впереди, но сейчас ни на что не было сил. Он даже не вполне понимал, на второй или третий этаж они поднялись и что за двери мелькают по бокам.

Щелкнув ключом в замке очередной из них, Соболевский впустил Алексиса внутрь. Комната оказалась небольшим кабинетом, отделанным темным деревом. На стенах красовались каллиграфические изображения причудливых букв, на столе были в беспорядке свалены книги, несколько очиненных перьев, исписанные и чистые листы бумаги.

— Посидите немного у меня, Алексис, – тихо попросил Соболевский. – Я вернусь через несколько минут, и, полагаю, мы избавимся от винных пробок. – Не дожидаясь ответа, он развернулся и стремительно вышел из комнаты.

Окажись Алексис один в кабинете Соболевского в другое время, он и минуты не просидел бы на месте – рассмотрел бы всю непонятную каллиграфию на стенах, сунул бы нос в каждую бумагу, лежавшую на виду, заглянул бы во все книги, до каких успел бы дотянуться. И даже выглянул бы в окно, чтобы узнать, какой вид наблюдает профессор. Но сейчас Алексиса все еще потряхивало. Никуда не делись спазмы в горле и груди, навалилась такая усталость, что захотелось заснуть прямо на стуле. На столе тикали небольшие часы, украшенные фигуркой задумчивого писца, и этот звук настойчиво, гулко отдавался в голове. Почему-то казалось, что с каждой минутой стрелки движутся все быстрее, хотелось развернуть часы к себе и проверить, так ли это, но не было сил даже протянуть руку.

Встрепенуться Алексиса заставили только стремительно приближавшиеся шаги и голоса за дверью.

— И вы сочли возможным попросту взять и лишить его голоса?! – Соболевский не сдерживался и, похоже, совсем не заботился о том, услышат ли его.

— Он вызвал молнию, господин Соболевский! Молнию! Понимаете ли вы это?! – Овинов говорил быстро и запальчиво, явно защищаясь. – Да еще и возводил крамолу на…

— Позвольте не поверить, что даже такая отчаянная голова, как Полев, в присутствии директора и преподавателя на кого-то там возводил крамолу! – Соболевский отрывисто, холодно рассмеялся. – Ладно, идемте исправлять ущерб.

— Я не понимаю, что вы хотите… – Овинов явно собирался спорить, но закончить мысль не успел, его прервали.

Дверь кабинета со стуком распахнулась, внутрь влетел Соболевский. Алексис дернулся было встать ему навстречу, но затем увидел Овинова, которого приветствовать вставанием вовсе не собирался, и в итоге так и замер, настороженно переводя взгляд с одного преподавателя на другого.

Соболевский был собран, мрачен, необычно бледен, а в глазах у него застыло презрительное выражение, с которым студентам почти не приходилось сталкиваться. Овинов, на полголовы ниже него, выглядел растерянным и возмущенным, он раскраснелся, был растрепан и то и дело без нужды поправлял шейный платок.