Книга Корпус тайных наук, страница 46 – Саша Мирович

С последним словом за окном без всякой грозы ударила молния, осветив всю аудиторию. Алексиса трясло, пол уходил из-под ног, дыхания не хватало. Пытаясь опомниться, он обвел быстрым взглядом соучеников. Увидел распахнутые, полные слез глаза Тулупова; раскрасневшееся, горевшее лихорадочной решимостью лицо Феди; заострившиеся, полные не по-юношески мрачной непреклонности черты Вислоцкого.

— О господи, – выдохнул кто-то в дальнем углу. – О господи. Ох, боже ты мой. Ох, боже ты мой… – так и повторял теперь этот голос не останавливаясь.

Не вполне понимая, сохранил ли рассудок, остается ли в своем теле, Алексис несмело посмотрел на директора.

— Василий Федорович… – тихо, чуть запинаясь, проговорил он.

— Надо же, Полев, – отозвался тот, задумчиво его рассматривая. – Ну надо же…

Алексис хотел что-нибудь ответить, но тут раздался странный то ли кашляющий, то ли рыдающий звук. Побледневший, как бумага, Вислоцкий судорожно сжимал горло, кое-как ослабив воротник мундира.

— Довольно! – почти крикнул Овинов, возвращая себе власть в аудитории. – Довольно, Полев! И вы все… Василий Федорович, я прошу прощения, – он торопливо поклонился директору, потом вновь обернулся к Алексису: – Довольно со всех нас! Вы обязаны… вы будете молчать! – он вскинул руку, призывая все и всех к порядку.

На Алексиса обрушилась волна холода и тишины. На секунду показалось, что его разом обнял январский мороз и при этом он оглох и онемел. Алексис прерывисто вдохнул, взмахнул рукой, пытаясь закрыться от этой волны, сглотнул вставший в горле ком.

— Ч-что… что это?.. – сорвавшись на шепот, спросил Алексис. – Что это, Дмитрий Порфирьевич?

— Это, – тихо и зло произнес Овинов, глядя ему в глаза, – спасение ваших соучеников и вас от вас же самого.

Алексиса бросило в жар. Он обернулся на аудиторию, встретился диким взглядом с Жанно, потом с Тосей, наткнулся на пристальный взгляд Елецкого. Увидел, как, нахмурившись, поднимается с места директор.

— Вы!.. Как вы… Это моя магия! Мои стихи и моя магия! – крикнул Алексис, по-прежнему чувствуя глухую пустоту. – Вы не должны, не можете!.. Нет!

Он развернулся и бросился прочь из аудитории.

За спиной послышался возглас: «Простите, Дмитрий Порфирьевич!», потом еще один, Жанно: «Ну ведь нельзя же так!» Раздался торопливый топот ног: кажется, друзья его догоняли.

Алексис помчался быстрее и кинулся вниз по лестнице, перескакивая по две ступеньки за раз: он сейчас должен был оставаться один, ни с кем не смог бы разделить свою внутреннюю глухоту и немоту.

* * *

На очередном марше лестницы Алексис едва не оступился, пошатнулся на ходу и с размаху на кого-то налетел. Этот кто-то негромко охнул, отступив на полшага, но тут же поймал его и удержал за плечи. Алексис забился, норовя вырваться, и услышал над головой знакомый голос:

— Тихо, тихо, Полев, тихо. Это всего лишь я, – профессор Соболевский осторожно повел его вниз. – Куда вы так мчались? И что случилось? На вас лица нет.

В груди было холодно, будто в опустелом доме кто-то распахнул все окна и теперь там гуляют сквозняки. Алексис сглотнул, попытался перевести дыхание и обнаружил, что это дается с трудом: в горле саднило, его сжимал болезненный спазм. Перед глазами стояла пелена, и странно было осознать, что это слезы. Моментально разозлившись, он стер их рукавом сюртука.