Книга Корпус тайных наук, страница 44 – Саша Мирович

— Значит, «пыль», господин Полев? – нарочито мягко спросил он, и Алексис выпрямился. – И «гниль»? И «невежество»? Я верно вас услышал? – Профессор оказался еще немного ближе. – Вы хотите сказать, что видите великую поэзию такой? Гниль, пыль и невежество – вы считаете эти слова уместными, чтобы вложить именно в них чародейскую силу? Хотите заставить нас закашляться от пыли и ощутить гнилостные запахи, а? – Дмитрий Порфирьевич обвел аудиторию взглядом. В ответ раздалось несколько смешков.

Алексис уже не цеплялся за край стола, теперь он беспощадно терзал оставшиеся листы бумаги. Он был готов к тому, что Овинову не придутся по вкусу его образы, но совсем не к тому, что тот начнет переворачивать его слова. Что станет выставлять его каким-то… любителем гнили, желающим уродовать поэзию!

— Не в этом дело! – запальчиво произнес Алексис. – Зачем вы путаете, Дмитрий Порфирьевич?! И путаете ведь намеренно! – Он вырвал руку у Жанно, пытавшегося дернуть его за рукав и, кажется, угомонить. – Я лишь говорил в своих строчках о том, что поэзия избавляет нас от всего загнившего, устарелого и пыльного, от всего того, в чем мы погрязли и в свободе от чего так нуждаемся. Запах гнили порой действительно нужно ощутить, чтобы в десять раз свежее потом был свежий ветер, ворвавшийся в затхлую комнату!

— Вот как? – Дмитрий Порфирьевич вновь ласково улыбался. – Какие интересные мысли, мой юный друг. По-вашему, получается, что мы в чем-то «погрязли», да так, что нам нужно избавление. – Он саркастически усмехнулся. – Как смело, как вольнодумно сказано… – Дмитрий Порфирьевич покачал головой, а в аудитории снова стало так тихо, что можно было услышать собственное дыхание. – И в какой же сфере произошло столь прискорбное «погрязание»? – последнее слово он насмешливо подчеркнул.

— Да хотя бы в самом стихосложении! – Алексис и сам сделал шаг профессору навстречу. – В его теории и практике! Ведь ничего не меняется со времен Тредиаковского. А то и Дмитрия Кантемира! – он не заметил, как начал повышать голос. – И если за форму стиха мы еще можем быть благодарны господину Ломоносову и Гавриилу Романовичу Державину, то образы, метафоры, смыслы!.. – Алексис теперь то и дело взмахивал руками, будто так хотел придать силы своим словам. – Да сами подумайте: поэзия способна вести народы, ветра направлять и двигать миры! А мы?! У нас все – живые картины из Зефиров, наяд да прекрасных нимф! Ах, нежный Купидон, ах, Персей-герой, ах, Елена-нет-прекрасней, ах, Андромаха-нет-верней – и над всем этим кто-нибудь античный, мраморный и безымянный в роли гения чего-нибудь! Да разве же таким должно быть наделенное силой чародейское слово?!

Алексис разошелся всерьез. Внутри по-прежнему все бурлило и кипело, но теперь он чувствовал не смятение и растерянность, а незнакомую прежде свободу и силу. Забыв о манерах, он наступал на Овинова так, будто готовился с ним биться, и ему уже начало казаться: еще немного – и профессор отступит, признает его право на эти мысли и рассуждения. Однако Дмитрий Порфирьевич был сделан из другого теста.

Вновь усмехнувшись, теперь совсем недобро, он глянул сверху вниз на Алексиса, выдержал короткую паузу и заговорил:

— Вы, Полев, с горячностью юности ошибаетесь и забываетесь. И сама эта юность служит вам извинением. Потому как других все равно нет. – Сделав шаг в сторону, профессор прошелся по аудитории и вновь оглядел сперва притихших студентов, затем смутьяна. – Магическая поэзия, мой юный друг, как, безусловно, вам известно, если вы читали хоть одно руководство по нашему искусству, служит дополнением к поэзии обычной – изысканным, необычным, но необязательным. Именно она способна делать живыми любые картины, которые создает в воображении читателя и слушателя. Благодаря ей мы ощущаем цвета, запахи и звуки, острее чувствуем порывы души – разве не чудесно? Вот для чего она нужна, – он наставительно поднял палец. – А не затем, чтобы кого-то там двигать и вести, – Овинов хохотнул, явно забавляясь этой мысли. – И уж точно не затем, чтобы нарушать гармоничные, созданные лучшими каноны! Хотите спорить с Эсхилом и Катуллом? Безмерно огорчу вас, Полев: с тех пор магическая поэзия выдохлась, как перестоявшееся вино! Ни мне, ни вам такое не под силу, – профессор наградил его победным взглядом человека, уверенного, что одержал верх и не ждет ответа.