Книга Корпус тайных наук, страница 43 – Саша Мирович

— Ну что же, Полев? Мы ждем, – Овинов поторапливал его, казалось, доброжелательно, однако только слепой не заметил бы в его глазах недобрую насмешку. – Уверен, у вас найдутся для нас совершенно особенные слова, чтобы описать и, может быть, даже оживить перед нашим внутренним взором образ поэзии.

Ответом стала тихая усмешка Назирова: его легко было узнать, даже не оборачиваясь.

Алексис перевел дух, улыбнулся, выигрывая время, негромко кашлянул – и тут дверь в аудиторию широко открылась. На пороге появился тот, кого ждали, пожалуй, в последнюю очередь – директор Корпуса Василий Федорович Черешин собственной персоной. Среднего роста, темноволосый и темноглазый, улыбчивый, плотный и, казалось бы, не обладавший ни властностью, ни лоском, он тем не менее умел держаться так, чтобы внушать окружающим уважение. Даже Дмитрий Порфирьевич шагнул из-за кафедры и принял максимально почтительный вид.

— Продолжайте-продолжайте! – замахал руками Василий Федорович. – Не нужно церемоний, меня вообще здесь нет! – Он заговорщицки улыбнулся сперва профессору, затем ученикам и приложил палец к губам. – Я всего лишь любопытствую и хочу увидеть – а вернее, услышать, – на что же похожа магия настоящих стихотворцев. Не обращайте на меня внимания. – С этими словами директор скользнул в самый дальний угол аудитории с таким видом, словно и в самом деле был настроен там затаиться.

— О, уверен, и я, и наши прилежные ученики будем рады представить вам магию поэзии во всей красе и славе, Василий Федорович, – профессор придал как можно больше любезности голосу, отвесил полупоклон и вернулся за кафедру.

Прежняя сосредоточенность вернулась не сразу – студенты то и дело косились на директора, – но Овинов явно не собирался давать им роздыха. Особенно – Алексису.

— Итак, Полев? – вскинул он брови. – Нас прервали, но мы ведь не можем оставить нашу прекрасную тему, не так ли? Особенно теперь, – директору досталась еще одна любезная улыбка. – Опишите же нам поэзию вашими глазами. И словами, разумеется.

У Алексиса кружилась голова. Жарко стало так, что хотелось сорвать с себя мундир и выкинуть его подальше к чертовой матери. В груди при каждом вздохе что-то клокотало и рвалось наружу, и он не мог отделаться от чувства, что это слова – живые, буйные, непричесанные. Алексис покосился на исчерканный лист, отер взмокший лоб, а потом резко выдохнул сквозь зубы и, оттолкнувшись от единственной строчки, стал читать хрипло, однако твердо и четко:

Закончив, он посмотрел в глаза Дмитрию Порфирьевичу, то ли бросая, то ли принимая вызов. Подрагивающие пальцы безжалостно скомкали многострадальный лист.

Стало так тихо, что это казалось странным, почти противоестественным. Разве могут больше двух десятков человек в одной небольшой аудитории настолько притихнуть? Может, он вовсе оглох после того, как прочел свой экспромт? А если оглох, почему ветер за окном кажется таким громким?..

Отводить взгляд от Дмитрия Порфирьевича Алексису казалось недопустимым – будто это было бы признанием поражения, черт знает в чем, но точно поражения – но он почти физически чувствовал, как внимательно на него смотрят соученики. Впившись пальцами в край стола, Алексис широко улыбнулся профессору и тем самым, кажется, спустил-таки курок: Дмитрий Порфирьевич нахмурился и шагнул из-за кафедры, приняв весьма суровый вид.