Книга Эпифания Длинного Солнца, страница 399 – Джин Родман Вулф

— А про свой интерес, думаешь, позабыли?

Новоприбывший поднял кверху четверть продолговатого хлеба, щедро сдобренного маслом.

— Эй, Сверху! Держи, попробуй-ка. Слыхал, о чем у нас разговор?

— Благодарю тебя. Не услышать вас я не мог.

— Ну так поэтому лягвы со мной и не усердствовали. Не знают пока, что их самих ждет.

— Лягвы… это ваша полиция? Виронская служба охраны порядка?

— Ага. Только, может, вдруг раз – и уже не виронская, а рани. Им ничего не известно, а нам – тем более.

Надзиратель звучно откашлялся.

— Ладно. Как бы там дальше ни вышло, жратва твоя вот, налицо. Красненький в бутылке, стакан сверху, на горлышке. Вон в той квадратной тарелке свиные ножки и еще уйма всякого. Понадобится чего – кричи.

— Обязательно, – заверил его новоприбывший, а как только за надзирателем затворилась дверь, снова загоготал. – Давай, Квакша, гляди за мной в оба, а то как бы я не удрал!

— Замечательный хлеб, – похвалил угощение Шкиехаан. – Превосходный. Спасибо тебе.

— Не за что, – проворчал новоприбывший, накладывая в тарелку грудинку с лапшой.

— Хотелось бы мне отплатить тебе… но, к сожалению, нечем.

Новоприбывший поднял на него взгляд.

— Тебе в каталажке случалось раньше бывать?

— Прошлой ночью. Руки пристегнули цепью к опоре шатра, спать вынудили на земле. Правда, там росла трава, а трава не так жестка, как твой пол.

— Только, должно быть, куда холоднее. Мне-то даже на полу тепло было.

— Холод… да, верно.

Шкиехаан вновь впился зубами в хлеб – мягкий, белый, с толстой, не без труда разжевывающейся коричневой корочкой.

— Ну. А при мне еще баба была, бок согревала. Так ты, говоришь, уже ел нынче?

Проглотить откушенное Шкиехаану удалось не сразу.

— На лошади. Ломтик серого мяса меж двух ломтиков хлеба, не такого хорошего, как этот. За едой мы с Абанчей беседовали об Общем Языке, том самом, на котором разговариваем сейчас мы. Она сказала, что мое мясо – также язык, и нашла это забавным.

— Погодь-ка минутку… – Новоприбывший полил лапшу в тарелке соусом из небольшого блюдца. – Хочешь, лапши тебе сюда отложу? Только есть придется руками: вилка у нас одна.

— Не стоило бы, – борясь с соблазном, отвечал Шкиехаан. – Должен сказать, во многие, многие дни я съедал куда меньше того ломтика серого мяса. Мы всегда едим понемногу, а довольно часто не едим вовсе, однако… – Запнувшись, он снова сглотнул, но на сей раз лишь собственную слюну. – Однако – да. Лапши мне хочется очень, и съесть ее руками я вовсе не прочь.

— Так на здоровьице! – Новоприбывший без промедления заработал вилкой, наполняя лапшой блюдце из-под соуса. – Знаешь, я тут все думаю: с чего ты худосочный такой? Говорят, в Палюстрии рис к осени не уродился… ты, может, с голодухи оттуда к нам подался?

— От еды тяжелеешь.

Сей принцип казался настолько простым, настолько фундаментальным, что с трудом поддавался формулировке.

— Тем, кто тяжел, труднее летать. Я – летун. Так у вас выражаются.

Новоприбывший скептически оглядел его с головы до ног.

— Они ж к нам не спускаются никогда, да и вообще – шпионы, это весь город знает.

— Я не шпион. Шпионом меня не считает даже Сийюф.

— Тогда прихлопни лучше этот базар, будто ты из летунов. Мало ли: вдруг кто поверит, – посоветовал новоприбывший, вручив Шкиехаану блюдце с лапшой. – Там, сверху, еще черепахи копченой малость. Копченая черепашина с луком… надо же, не забыли! А если с нее пить захочется, мы Квакшу за водой пошлем.