Книга Эпифания Длинного Солнца, страница 166 – Джин Родман Вулф

Остановившись посреди собственной детской спальни, Шелк устремил взгляд на ее хозяина, мальчишку, а вернее, себя самого. Лицом мальчуган уткнулся в подушку, и Шелк усилием воли повернул его голову к себе – раз, другой – но, сколько он ни старался, черты мальчишечьего лица неизменно расплывались, терялись в тумане.

Усевшись на подоконник распахнутого окна, Шелк вспомнил о росшем под ним бурачнике, и о сирени, и о фиалках, высаженных позади, ближе к улице. На столике спящего мальчишки лежала, ждала своего часа открытая тетрадь, а рядом покоились перья с изрядно пожеванными кончиками. Шелк понимал, что должен бы написать, сообщить этому мальчишке (то есть себе самому) об одолженной синей рубашке, а еще оставить ему совет, который поможет справиться с грядущими невзгодами…

Вот только нужных слов в голову не приходило, а между тем мальчишке (это Шелк знал точно) вскоре пора будет просыпаться. На дворе ростень; еще немного, и он опоздает в палестру, и мать уже подходит, подходит к его кровати. Что ж написать, как выразиться, чтоб мальчишка уловил суть, да еще вспомнил обо всем этом более десяти лет спустя?

Мать легонько встряхнула его за плечо, и Шелк ощутил прикосновение к собственному плечу. Странно: отчего мать его не видит?

«Не страшись любви, – написал он, – следуй Замыслу Паса…»

Однако мать трясла его с такой силой, что последние слова обернулись неразборчивыми каракулями, а слово «Паса» на глазах выцвело, исчезло с гладкой бумаги в голубую линейку без следа. Что ж, в конце концов, Пас отошел в прошлое, как и этот мальчишка…

У изножья мальчишечьей кровати, превратившейся в кровать Шелка, откуда ни возьмись, появились Меченос с Пролокутором.

Шелк озадаченно заморгал.

Словно собравшийся возглавить жертвоприношение в Великом Мантейоне, Пролокутор облачился в шелковичные, расшитые множеством алмазов с сапфирами ризы, в руках держал золотой посох, символ духовной власти, а на локте Меченоса висело нечто, весьма напоминавшее черные ризы авгура. Ну и сон… сумасброднее не бывает!

Тут с Шелка сдернули одеяла; все тот же хирург, остановившийся возле кровати рядом с Гиацинт, перевернул его на бок и принялся разматывать наложенные ранее бинты. Взглянув в глаза Гиацинт, Шелк кое-как улыбнулся, а она застенчиво, испуганно улыбнулась ему в ответ. Ее улыбка казалась чем-то сродни поцелую.

— Можешь ли ты говорить, кальд? – осведомился стоявший по другую сторону кровати полковник Оозик.

Нет, говорить Шелк не мог, хотя мешали сему всего-навсего чувства.

— Ночью, перед тем, как мы легли спать, он со мной разговаривал, – сказала Оозику Гиацинт.

— Шелк говор-рить! – подтвердил Орев с верхушки столбика для балдахина.

— Будь добр, не поднимайся.

Ладонь хирурга, куда более широкая, сильная, чем та, что разбудила Шелка, легла на плечо, не позволив сесть.

— Да, говорить я могу, – сообщил Шелк собравшимся у кровати. – И весьма сожалею, что подверг тебя, Твое Высокомудрие, стольким опасностям.

— Пожалуй, тебе бы лучше его одеть, – покачав головой, велел Кетцаль Гиацинт.

— Не время баклуши бить, отрок! – воскликнул Меченос. – До ростени всего час! Хочешь, чтоб они снова стрельбу затеяли?

Хирург, удерживавший Шелка в постели, засуетился, помогая ему приподняться, а Гиацинт, пахнущая приятнее целого сада цветов, помогла продеть голову в ворот рубашки.