Книга Эпифания Длинного Солнца, страница 164 – Джин Родман Вулф

— Ладно, – раздался над головой голос Чистика, – может, и соглашусь, но не раньше, чем она к нам поднимется. Пусть на него поглядит.

Вскоре Синель, вскарабкавшись наверх, смогла оглядеть яму. Около стадии в поперечнике, очертания теряются в темноте, отвесные боковины облицованы чем-то наподобие крылокамня… а невдалеке, с ее стороны, над ямой высится внушительная стена! Оглядев стену, но так и не поняв, что это, Синель повернулась к Чистику в окружении темных силуэтов, а после вновь оглянулась, подняла взгляд, и лишь после этого узнала хмурую стену Аламбреры, которую много раз видела снаружи, но изнутри – никогда.

— Давай сюда, Дойки, – позвал ее Чистик. – Темнячок при тебе?

— Слышь, Чистик, я б его лучше не зажигал, – возразил кто-то.

Голос показался Синели смутно знакомым.

— Пасть закрой.

Сняв со ствола ракетомета фонарь Гелады, Синель неуверенно шагнула к Чистику и едва не упала, споткнувшись об узел тряпья в темноте.

— Давай, Зубр, – велел Чистик. – Только прикрой до отказа.

Один из остальных принял у Синели фонарь. К невыносимой вони испражнений и немытых тел прибавился едкий запах дыма: какой-то бородач с глазами вроде пустых глазниц черепа снял крышку с небольшого железного ящичка. Под его дуновением угли в ящичке замерцали кроваво-алым, осветили лицо бородача, и Синель, от души пожалев, что успела его разглядеть, поспешила отвести взгляд. Над углями задрожал язычок пламени, и Зубр поднес фонарь к огню, а после немедля сдвинул шторки, сузив луч желтого света до толщины указательного пальца.

— Держи, Чистик.

— Нечем, – ответил Чистик. – Давай сам.

Придвинувшись ближе, Синель разглядела в его руке полусаблю, а в другой руке пулевое ружье. Клинок полусабли потемнел от крови.

— Вначале патеру ей покажи, – велел Чистик.

Темные фигуры на ножках не толще лучинки расступились в стороны, и тонкий, как карандаш, луч света озарил черный тряпичный сверток, воззрившийся на Синель исполненными муки глазами Наковальни. Рот авгура оказался перетянут какой-то тряпкой.

— Красавчик, а? – хмыкнув, заметил Чистик.

— Но он же вправду авгур, – отважилась напомнить Синель, – а их…

— Дойки, он пару вот этих уложил из моего иглострела. Натурально, они на него рассерчали и навалились толпой. Еще минутка, и мы его освободим… может быть. Зубр, теперь солдата ей покажи.

Молота тоже связали, однако затыкать и заматывать ему рот тряпьем не стали. Интересно, много ли толку затыкать рот хему?

«Наверное, нет», – рассудила Синель.

— Прости, Мол, – сказала она. – Я тебя выручу. И тебя, и патеру тоже.

— Его собирались зарезать. Ткнуть в горло, – сообщил ей Молот. – Схватили со спины. Из-за моей беспечности.

Говорил он без спешки, без затаенной злобы, однако вложил в эти слова целый круговорот презрения к себе самому.

— Эти веревки скручены из мускулов вот отсюда, с задней части ноги, – непринужденно пояснил Чистик. – Вот ими-то его и связали. По-моему, здорово прочные.

Синель с Молотом не проронили ни слова.

— Только, по-моему, не удержат они его. Не удержат, если он всерьез постарается. Я бы сказал, тут цепи нужны, да потолще.

— Знаешь, Ухорез, может, не стоит мне этого говорить…

— Валяй, говори.

— Что, если они и на нас с тобой толпой бросятся, как на патеру?

— Да, я ж как раз собирался тебе объяснить, отчего Молот не дергается. Наверное, с этого надо было и начать.