Книга Волны и джунгли, страница 431 – Джин Родман Вулф

— Мое имя здесь, у вас, не в чести, – ответила Джали и перевела взгляд на меня: – Можно, я другое ей назову?

— Разумеется, Иудино Дерево.

— Меня зовут Иудино Дерево, малики.

— Понятно. А как звали до этого?

— Джали.

Малики повернулась ко мне:

— У вас женские имена – названия цветов, взятые из Общего Языка. У нас здесь для имен и еще кое-чего в ходу Высшая Речь. К примеру, «малики» – вовсе не имя. А ты, наверное, думал иначе?

— Поначалу – да, – кивнув, подтвердил я.

— Я – малики, то есть судья в нашей деревне. Твой сын, Жила, если он тебе вправду сын, – реис. Генерал, только настоящей орды у нас нет. Командует отрядом воинов.

— Да, боец он великолепный. Жаль, что его нет дома.

— Мне тоже. Будь он здесь, я бы свалила все это дело на него и горя не знала, но он на охоту ушел.

Услышав ее последние слова, Бала, вошедшая к нам с бокалами и карафом вина на подносе, с легким удивлением подняла брови.

— Да, охоту Жила обожал с малолетства и охотником стал отменным, – откликнулся я. – На Ящерице, как подрос, исправно снабжал всех нас мясом.

Бала водрузила поднос на стол и откинула со вспотевшего лба прядь светлых волос.

— Так ты знал его еще там? Про Ящерицу он рассказывает порой… чаще всего мать вспоминает.

— Инканто – его отец, – сообщила ей Джали.

Бала в изумлении вытаращила глаза.

— Вернее сказать, призрак его отца, – уточнил я. – Все мы, все трое – в некотором роде призраки либо видения. Все четверо, считая Орева.

Малики щелкнула пальцами.

— Так и есть! Орев! А я-то вспоминаю-вспоминаю, чуть не свихнулась. Ну как, кальд, все еще не узнаешь меня? Ты вроде бы тоже припомнить что-то старался.

— У меня нет права на сей титул, – покачав головой, возразил я.

— Нет? Ничего, все равно так и буду тебя именовать: того, другого не помню, – отрезала малики, и уголки ее губ едва заметно, на толщину волоса, приподнялись кверху. – Ну, кто я?

Я вновь покачал головой.

— Знаю, состарилась здорово. Ты тоже. Как-никак, почти четверть века прошло…

— Долгое вр-ремя! – пояснил (насколько я мог судить, для Балы) Орев.

Малики также повернулась к хозяйке дома:

— По-моему, отец Жилы погиб где-то здесь?

— Должно быть, да. Мы думаем, да.

Шкура звучно откашлялся.

— Можно мне слово сказать? Я – брат Жилы. Честное слово, брат.

— Ну если уж птице кальда не возбраняется говорить, то тебе-то – тем более, – отвечала малики.

— Выходит, тебе я довожусь деверем, – продолжил Шкура, поднявшись и протянув Бале руку, – ты мне – невесткой, а они – племянниками. Надо же, дядюшкой стал! – со смехом добавил он.

Бала, пожав его руку, расплылась в сердечной улыбке.

— На самом деле нас здесь нет. На самом деле мы все на Синем, только нам с отцом захотелось взглянуть, как Жила тут поживает, вот мы и пришли. И Джали с нами отправилась: ей здесь нравится больше. И Орев.

— Сдается мне, Бивень, или Инканто, или Шелк, или как его по-настоящему звать, доводится твоему мужу отцом в глазах богини, – объяснила Бале малика. – Отцом в глазах Майнфрейма… или еще как-нибудь этак. О, вспомнила я его второе звание. «Патера», верно? – уточнила она, вопросительно взглянув на меня.

— У меня и на это звание никаких прав нет, но – да, память тебя не подводит.

— Это на их Высшей Речи, почти ими позабытой, означает «отец». Патера… вроде как «папенька».