Книга Волны и джунгли, страница 174 – Джин Родман Вулф

Вернее сказать, далеко не так зрелищен, как закаты в Новом Вироне и его окрестностях – другими словами, на побережье. Здесь солнце поутру поднимается из-за гор довольно поздно, а вечером опускается за горы, ненадолго окрашивая снега их вершин пурпуром пополам с огненно-алым (а может, над ними трудится кисть Творца, как называл его Вейзер?), после чего Гаон надолго погружается в сумерки.

Близ Нового Вирона Короткое Солнце погружается в море… чудесное зрелище, если на море штиль. В спокойную погоду Крапива обычно вела меня на берег, полюбоваться закатом с ней вместе, а я слишком, слишком часто спешил поскорее уйти. Чего бы я только не отдал, чтоб еще раз встать рядом с нею и, держа ее за руку, ждать кратковременного изумрудного сполоха, возникающего на горизонте, словно по волшебству, в тот миг, когда краешек Короткого Солнца скрывается за гребнями волн, прозрачного, чистого – по-моему, зелень такой чистоты не может иметь ничего общего со злым, тлетворным круговоротом, именуемым нами Зеленым! Не видавший моря до взрослых лет, я так и не смог полюбить его, пока не покинул. Точно так же – в этом я твердо уверен, и не без причин – обстоит дело со Взморник: море ведь вовсе не влекло ее к себе, пока она жила в нем, как…

Даже не знаю, каким бы образом лучше выразиться.

Как ручная зверушка? Приемная дочь? Приманка на рыболовном крючке древней морской богини? Скорее всего, и то, и другое, и третье. С чего бы морю влечь к себе ее, жившую в море? Вот когда Взморник ушла от него, когда решила оставить его позади, расстаться с ним в той грязной, убогой деревушке на берегу великой реки, тогда-то море и запело ей ту самую песнь, что Взморник поет мне сегодня ночью!

Выше я написал, что, закрывая глаза, вновь вижу ту великую реку. Да, вижу и даже слышу: негромкий шепот почти стоячей воды у борта, узенькую лодчонку, поднимающую лишь одного гребца, печальные крики длинношеих морских птиц (да-да, морских птиц здесь полным-полно, хотя до моря не одна лига), курящийся над рекой туман, вой скверволка вдали… а главное, бескрайнюю безлюдную унылую водяную гладь.

Теперь все это сгинуло без следа. Сейчас, сидя меж двух светильников, я воскрешаю эту картину в памяти, но вижу лишь Взморник. Лишь плавные линии ее ног, бедер, спины.

Лишь упругую выпуклость розовых сосков и белизну кожи в тот миг, когда она только-только вышла из моря.

* * *

Главный садовник вчера явился уже после того, как я закончил писать. Устал он за день изрядно, и я тоже, однако разговор наш затянулся на целый час с лишним. По-моему, если уж доверяться кому-либо, то ему довериться можно: решился же я доверить Чоте роль караульной. В конце концов, я, возможно, не смогу сдвинуть камень сам, да и пробовать опасаюсь – вдруг рана в боку вскроется, а вдвоем мы сдвинем его без труда.

Если я хоть сколько-нибудь разбираюсь в людях, Мехман не из тех, кто дрогнет в последний момент… но все-таки жаль, жаль, что рядом нет Крайта и Жилы.

С утра каптенармус явился ко мне с дюжиной мечей и сабель, в большинстве чересчур длинных, а иглострела не принес вовсе: дескать, все иглострелы розданы офицерам. В ответ я сказал, что он наверняка оставил один для себя, и велел отдать его мне, но каптенармус, рыдая, рухнул передо мной ниц и поклялся, что иглострела себе не оставил. Возможно, у кого-нибудь из моих охранников найдется? Надеюсь, найдется. Ну а если нет… стало быть, короткий меч, Чура и азот Гиацинт под рубашкой, но только на самый уж крайний случай.