Книга Волны и джунгли, страница 173 – Джин Родман Вулф

С виду местные жители – сухощавые, жилистые, кривоногие, плечистые, крючконосые – мало чем отличались от Он-Загонять-Овцы и Она-Брать-Ягоды. Длинные, прямые, великолепного глянцевито-черного цвета волосы их женщины заплетают в косы, и некоторые из мужчин тоже. Кожа их смугла, однако полупрозрачна, отчего кровь под ней придает бронзе загара красноватый оттенок, и выглядит это порой весьма привлекательно, особенно если речь о детишках и юных девушках.

В присутствии чужих они молчаливы, замкнуты, настороженны, хотя в собственной компании их женщины, кажется, трещат без умолку. Подобно Она-Брать-Ягоды, они нередко притворяются, будто не понимают Общего Языка. Меня, здорово разозленного (что они, несомненно, заметили), эта манера разозлила сильнее прежнего.

Еще один путешественник, по собственным словам, также направлявшийся в Пахароку, сообщил мне, что это поселение (называлось оно Уичотэ) – последний оплот цивилизации. Разумеется, я осведомился, откуда ему это знать, если он не ходил дальше к западу, но он заявил, что ходил, и намного дальше, да не один – с юношей немногим старше моего сына (под каковым имел в виду Крайта), которого спас на море.

— С виду он на тебя похож здорово, – осклабившись, добавил он, – только волос куда больше.

Тут мне очень хотелось бы сказать, что я сразу же понял, в чем дело, но это, увы, неправда. В действительности я просто спросил, не знал ли спасенный им юноша пути в Пахароку.

— Думал, что знает, – ответил путешественник, – и пару тысяч раз завел нас к демонам на рога.

Решив, что познания юноши могут мне пригодиться, я спросил, как бы поговорить с ним самим.

— А он со мной назад не пошел, – снова осклабившись, пояснил путешественник, – так что на его счет не беспокойся. Не забивай, понимаешь, зря голову.

— Я и не стану, раз уж его нет в Уичотэ, однако побеседовать с ним хотел бы. Где вы расстались? Выше по реке? Как далеко отсюда?

Путешественник пожал плечами.

— Недели две ходу… примерно.

— Ты оставил его одного?

— Ясное дело. Ничего, этот не пропадет. Опыта маловато, конечно, однако его не сломать. Да и не согнуть особо. И иглострел у него… словом, за себя постоять сумеет.

На этом мы распрощались, после чего он, должно быть, немедля направился к себе на лодку и отчалил, опасаясь, как бы я, прибыв в Пахароку первым, не захватил последнее место в шлюпке. (Однако на борту шлюпки его впоследствии не оказалось.) С немалым запозданием сообразив, что его юным товарищем наверняка был Жила, отыскать этого путешественника я так и не сумел, хотя часами расхаживал по узким, изрядно грязным улочкам поселения, заглядывал в каждую отворенную дверь и расспрашивал всякого, кто соглашался со мной говорить. Наконец, убедившись, что в поселении его не найти, я вернулся к шлюпу в раздумьях, не оставить ли Взморник до времени на берегу и не отправиться ли за ним следом. Но что я узнал бы, догнав его и выяснив, что юношу действительно звали Жилой? Что предпринял бы, подтвердив догадку, кроме продолжения поисков Пахароку, разыскиваемого и сыном? Нет, если б мы где и встретились, так только там, в Пахароку… или не встретились вовсе.

Взморник, как я уже говорил, тоже бродила по берегу: с настоятельной необходимостью дожидаться базарного дня мы еще не смирились, а посему она отправилась в поселение с толикой моих серебряных безделушек, надеясь обменять их на теплую, прочную одежду. Сидя с Малышом на корме шлюпа, я вспоминал те дни, когда Жила был мал, и любовался неторопливым течением великой реки до самой затени. Сейчас, закрывая глаза, я вновь вижу ее – огромную, куда медленней нашей Нади, окаймленную широкими полосами ила во многих местах… а вот закат Короткого Солнца на Затени далеко не так зрелищен, как здесь.