Книга Волны и джунгли, страница 115 – Джин Родман Вулф

— Ты ненавидишь и меня, и весь наш народ. Что недвусмысленно дал мне понять, когда я заглянул к вам на лодку. Отчего же ты нас так ненавидишь?

Мне тут же вспомнился Жила – мертвенно-бледный, едва дышавший в крохотной кроватке, сделанной нами специально для него, однако я ответил:

— Если ты вытащишь меня отсюда, я вовсе не стану тебя ненавидеть. Наоборот, буду очень тебе благодарен.

— Откуда же взялась та ненависть, когда ты, проснувшись, обнаружил меня у себя на борту?

Молчал я довольно долго, по меньшей мере минуту, но он, казалось, готов был ждать хоть весь день.

— Сам знаешь, – в конце концов буркнул я.

— Даже не подозреваю, – покачав головой, возразил он. – Знаю только, отчего вы, жители Синего, не любите нас, и это достойно сожаления, хотя вполне понятно. Отчего ты, отдельный индивидуум по имени Бивень, всем сердцем ненавидишь меня, мне неизвестно.

Я промолчал.

— Меня. Не всю нашу расу в общем, но меня – да-да, я чувствую. Отчего же Бивень ненавидит меня? Правда, я до сих пор не назвался… не определился пока что с именем, а времени у нас полно… но отчего ты меня ненавидишь?

— Да ни при чем тут ненависть, – возразил я. – На шлюпе я тебя испугался, потому что знал: ты явился пить нашу кровь.

Ингум лишь смерил меня выжидающим взглядом.

— О вас, об ингуми, я знаю достаточно, чтобы перепугаться вдесятеро сильнее. Знаю, как вы сильны и что плаваете куда лучше нас, да еще и летать умеете. И насколько вы умны, знаю тоже.

— Вправду? Насколько же мы умны? Расскажи, послушаю с удовольствием.

— Ты говоришь на моем языке не хуже меня, а если захочешь, притворишься одним из нас так, что я даже не заподозрю подвоха. В Круговороте Длинного Солнца одному из вас удалось стать нашим Пролокутором… – Тут я слегка замялся. – Объяснять, кто такой Пролокутор, нужно?

Ингум отрицательно покачал головой:

— Нет. Продолжай.

— Он притворялся дряхлым, еле передвигавшим ноги стариком, но всех вокруг видел насквозь и раз за разом обводил вокруг пальца наш Аюнтамьенто. И остальных успешно дурачил тоже. Долгие годы никто не сомневался в том, что он человек.

— Понятно. То есть он был хитроумным врагом, едва не погубившим тебя.

Под определенным углом зрения в глазах ингума поблескивал свет сродни отблескам желтого пламени.

— Нет, врагом он мне вовсе не был. Он был мне другом… ну, если не мне, то Шелку уж точно, а я тоже был другом Шелка.

Донельзя изможденному, терзаемому болью, мне даже в голову не пришло, что этот ингум навряд ли когда-либо слышал о Шелке.

— Хочешь сказать, ты возненавидел этого человека, потому что он подружился с твоим другом?

— Нет… я всего-навсего чересчур просто описал положение.

— Жизнь вообще чаще всего проста.

— Патера Кетцаль не был человеком вовсе, но мы об этом не знали. Он был одним из вас… и пил кровь!

— Эх, побеседовать бы мне с ним, – негромко, будто про себя, пробормотал ингум.

— Он мертв.

— О-о, вот как? Вы напали на друга и убили его, обнаружив, что он – один из нас?

Как ни хотелось мне ответить, что убил патеру Кетцаля вовсе не я, о чем сейчас всем сердцем жалею (причем ответил бы чистую правду), сильнее, отчаяннее всего мне в ту минуту хотелось выбраться из ямы.

— Ничего подобного. Мы даже не подозревали, кто он, до самой его гибели. Подстрелили его тривигантки, с которыми мы дрались. Рана оказалась смертельной.