Книга Халазия, или на Земле тоже можно жить, страница 32 – Tommy Glub

Арон опускает голову. Его плечи напрягаются, а руки сжимаются так сильно, что костяшки белеют. На короткий миг он выглядит так, будто едва сдерживает вспышку гнева.

— Единственное, что я знаю, так это то, что у них нет выбора, — тихо, но твёрдо говорит он. — Чип блокирует волю, создавая зависимость от приказов Халазии. Как только человек становится уязвимее или слабее, чип посылает сигнал, и его «лечат». Это их способ существовать. Но в таких местах нет жизни, Лия. Там… нет ничего, кроме контроля и подчинения.

Ветер снова обжигает кожу, но теперь холод исходит не только от него.

Мы сидим на лавке, и Арон какое-то время молчит, будто обдумывая мои вопросы, но я вижу, как напряжена линия его плеч, как крепко он сцепил пальцы. Стараюсь не торопить его, позволяю тишине повиснуть между нами. К тому же он уже рассказал слишком много. И мне радостно, что он всё же позволил мне узнать больше.

Я не могу поверить, что вся система искусственного интеллекта… Не просто ведёт двойную игру, а искажает реальность с ужасающей точностью. Она не просто подчиняет — она убеждает, что все её действия правильны. Для такой лжи нужен разум, неподвластный кодам и алгоритмам. Нужен кто-то, кто умеет не просто выполнять программу, а адаптироваться, подстраиваться под тех, кто верит в эту ложь.

Неужели за Халазией стоит… обычный человек?

— Ты ведь бывал рядом с этими лагерями, да? — спрашиваю, снова разрывая тишину.

Арон на мгновение замирает. Я попала в точку. Он хмурится, словно взвешивает, стоит ли рассказывать и это. Но потом, медленно откидываясь на спинку лавки, всё же начинает.

— Несколько лет назад мне довелось подойти близко к одному такому лагерю, — говорит он глухо. — Я был тогда ещё совсем молод, безумно хотел вырваться из деревни и узнать, что там, за нашими границами.

По его взгляду видно, что эти воспоминания даются нелегко.

— Бросил брата здесь, сбежал ночью. Дорога заняла несколько дней. Я помню, как две ночи спал в лесу, пока, наконец, не вышел на огромное поле. На место, которое тронула настоящая радиация. Там не выживет ни один человек.

Меня пробирает дрожь.

— Не подумай, — он прищуривается, глядя вдаль, — Теперь там есть кислород, даже воду можно найти. Но территорию от нас огораживает река. Когда-то её воды были смертельно опасны. Сейчас они её очистили, но землю — огромную, на тысячи километров — окружили, словно отгородили нас от чего-то.

Он на секунду сжимает челюсти.

— Я тогда не стал подходить к решётке. И хорошо. Позже ходили слухи, что Западные пытались туда попасть. Никого не нашли живыми.

Я затаиваю дыхание, представляя, как он пробирался в те места. И тело прошибает дрожью и страхом, хоть и это всего лишь рассказ. Это было тогда, и сейчас Арон жив и здоров.

— Мне повезло, и я вышел на место, где они что-то добывали на другой стороне реки, — тихо продолжает он, голос звучит глухо, словно его всё ещё преследует то, что он увидел тогда. — Это были не просто чипированные рабочие. Их глаза…

Он ненадолго замолкает, словно подбирая слова, но затем всё же произносит:

— Они были пустыми. Совсем.

Меня снова передёргивает.

— Словно они не люди, а машины. Движения механические, точные, но у кого-то дрожали руки. Даже если они едва держались на ногах, они продолжали работать, пока их не заставляли остановиться.