Книга Пока не высохнет земля, страница 94 – Фернандо Х. Муньес

* * *

Андре очнулся, почувствовав, что его снова тормошат. Проморгавшись, он разглядел высокую, худощавую фигуру, склонившуюся над ним и подносившую к его губам отвар из кореньев, обжигавший горло с каждым глотком. Он уже видел ее между приступами горячечного бреда. Первый раз угадав ее присутствие, он тут же подумал, что убийцы выследили его и вот-вот отправят на тот свет. Он заметался, отполз назад, вскинув руки; в груди закололо, напомнив, что раны еще не зажили.

— Тише, мальчик, – сказала фигура. – Это я, Пятая.

— Пятая… – обессиленно откликнулся он и вновь погрузился во тьму.

Неведомый океан увлек его за собой. Каждый день его тянули на дно треск горящего дерева, скользящие по сухой коже скорпионы, зловещие улыбки, от которых душа уходила в пятки. Открывая глаза, Андре видел лишь туман, в котором растворялся силуэт Пятой. Затем его снова затягивал водоворот смятения, гротескных картин, окровавленных лиц, криков, зубного скрежета и звона стали. Он плыл против течения, спасаясь от огня, сжигавшего его дотла, пока наконец не оказался перед обгоревшими лицами деда, отца, матери, Амиля. Искаженные, с лоскутами обожженной кожи, они смотрели на него с другого берега, раскрывали рты в страшных гримасах, будто хотели сказать ему что-то важное и невыразимое. Андре пытался разобрать слова, но шум пламени был так силен, что он чувствовал лишь жжение по всему телу, будто он был одной сплошной язвой, из которой выдавили гной. Меж явью и помрачением он видел Пятую, дававшую ему попить отваров по старинным рецептам, клавшую камни ему на грудь, смазывавшую раны смесью меда, лаванды и лимона и тайными бальзамами былых веков, древнего мира, столь далекого от Андре. Он балансировал на краю обрыва, скакал во времени между ночью и днем, он бродил в дыму и огне, бороздил море тумана, не зная, куда идти, пока не услышал голос Пятой, выведший его из пещеры.

— Пей, – велела она.

Он почувствовал на губах терпкий и древний вкус: смесь чеснока, лука и апельсина, диких ягод и древесной трухи, настоявшихся с неизвестным, новым для Андре ингредиентом. Он сделал всего пару глотков, но ему показалось, что тысячу. И снова он бежал по берегу реки, кожей ощущая дыхание водопада; он исполнил свою детскую мечту и полетел между дубовыми и каштановыми кронами. Тело будто перестало существовать, и он парил вдали от всего, вдали от скорби и потерь. Он захотел проведать Ирию и увидел ее, рыдающую на руинах имения, пропускающую пепел сквозь пальцы, безутешную в своем горе; увидел Пятую, своими старинными средствами отгоняющую смерть от тяжелораненого; увидел Матильду, плачущую, когда дон Хайме накрывает ее своим телом, шепча что-то мерзко-похотливое; увидел Баси, выходящую замуж в безжалостном одиночестве; увидел мертвых, для которых больше не будет светить солнце, их недвижимые, обугленные тела под могильными плитами, носившими их имена: дон Доситеу, дон Амаро, дон Амиль и донья Кристина, их милая матушка. Андре не почувствовал гнева, только бесконечную усталость, глубокую меланхолию, расползающуюся по телу, вновь потяжелевшему, несовершенному, и дух его пристал к плоти, взмокшей под грузом пытки – телесной и той, что изводила его душу осознанием, что он потерял большую часть своей семьи. Так бредил он во мгле ночей, плутая по непроглядной тьме дорожек, вымощенных раскаленными черными углями, пока Ирия не поцеловала его в губы и не шепнула на ухо: «Ты должен жить ради тех, кто умер». Затем опустилась тишина.