Книга Верь/не верь, страница 76 – Инна Борисова

— Гробовецкий, стой!

Хуй там. Глеб проезжается лакированными ботинками по льду, успев завернуть за дом и затормозив в кустах. Сердце отбивает барабанный ритм по грудной клетке, внезапно в нем просыпается такое веселье, какого давно не было. Да, Глебушка, ты совсем захерел. Засел в квартире с водкой и бабами, а жизнь – она здесь, щиплет морозом покрасневшее от холода лицо, нагоняет быстрым собачьим дыханием. Он чувствовал себя живым только в погоне. Или в драке. Или на волоске от смерти.

Он помнит, как впервые дал деру от ментов. Помнит, как после смеялся до коликов вместе с Лебедевым за гаражами, помнит, как его взяли за кражу автомобиля, помнит, как бил кастетом авторитета из соседнего города по роже, помнит адреналиновый азарт, переполняющий сейчас. Глеб никогда об этом не жалел, в такие моменты он был ближе всего к смерти и от этого – счастлив. Смерть ходит хромой походкой вокруг и постоянно промахивается.

Что бы сказал отец?

Предплечье обжигает острой болью, Глеб валится на землю, тщетно пытаясь отодрать от себя псину. Снег забивается в глаза, псина утробно рычит, а на него уже наваливаются подоспевшие менты. Он дергается еще пару раз для проформы и обмякает. Сука. В отдел его заводят с конвоем, Глеб кланяется на манер циркового клоуна, получая болезненные тычки под ребра. Менты смотрят с плохо скрываемой ненавистью, он успевает скрутить окровавленную фигу летехе Фурсову, чтоб морда не такая довольная была. Решетка противно лязгает и закрывается, Глеб остается стоять, вжавшись лбом в прутья. Глаза вспыхивают безумным огнем, хочется сдохнуть здесь, лишь бы не отправиться обратно в колонию. Там его прирежут в первые же сутки по указке Тероева.

— Катенька, – он улыбается проходящей мимо Чумбоевой, широко раскрыв глаза, – а что ты такая смурная? У нас же праздник, – последнее слово выплевывает с рыком, со всей дури вдарив ногой по решетке, – радоваться надо. Поймали кого надо, наконец. – Он упирается носом в железный прут, медленно сползая вниз, на уровень ее глаз. Все же выше почти на голову. – Видишь, черта настоящего посадили.

Чумбоева со скепсисом смотрит на импровизированный пятачок, задранную от натяжения верхнюю губу, пожимает плечами и идет дальше. Сука. Глеб не успевает крикнуть колкость, к обезьяннику подваливает товарищ майор собственной персоной, звенит ключами с очень сложной рожей.

— На выход.

— А ковровую дорожку? – Глеб самодовольно ухмыляется. – Нихуя, я только с почестями пойду.

— С почестями по этапу пойдешь. – Кургин дергает его за ворот рубашки, швырнув в коридор так, что Глеб успевает мазнуть головой по стене и тихо всхлипнуть от вспышки боли. Разодранная псиной рука не ощущается вообще, а голова гудит. – Че ты в пыли весь, по чердакам нычки искал?

Они плетутся до кабинета по душным коридорам, Глеб старается держать хорошую мину при плохой игре, его снова толкают, на этот раз в кресло, Глеб смотрит с искренней, ядовитой яростью.

— И че ты мне сделаешь? Тут пристрелишь? Я только рад буду, запиши нападение на сотрудника. Мой подарочек тебе, гандон. – Он сплевывает на ковер Кургину под ноги, за что получает по лицу. Не так сильно, как мог себе позволить товарищ майор, скорее унизительно.

— Сдавай поставщика, и я отправлю тебя в Сибирь снег убирать. Весь. Зато не посмертно.