Книга Верь/не верь, страница 78 – Инна Борисова

Дверь открывается, из-за нее выглядывает кудрявая макушка Кургина.

— Сюда его.

На этот раз Чумбоева не церемонится, ласково приставив пистолет к затылку. Будь это Кургин, он бы никуда не пошел, а Катька хорошая, не нужно ей такой грех на душу брать. Ему уже не страшно, просто хочется, чтобы это поскорее закончилось. Смирение с участью. В лицо ударяет ледяной ветер, прошибает до самого нутра, но Глебу почти не холодно. Майор расстегивает наручники и толкает его вперед, под свет единственного фонаря. Глеб щурится, внимательно оглядываясь. Галогеновые лучи прорезают метель, он замечает Тероева и еще несколько знакомых лиц, даже успевает выхватить из темноты бледное лицо Кузьпелева. И тебя позвали, надо же. На секунду сталкивается взглядом с Константином Воротковым, от злобы скрипит зубами, но ничего не говорит. Они смотрят на него, как на добычу, как на загнанного в лесу оленя, готовые броситься вперед по указке вожака.

Лица человека напротив он не видит, только силуэт, свет фар бьет ему в спину, образуя яркий белый контур. Алине бы понравилось, очень киношная сцена. Судя по автомату в руках, именно этот мужик организатор фейерверка из стекол отдела. Кажется, господин большой начальник наконец-то пожаловал. Все в том, как он держится, выдает в нем статус, таких боятся, таким не смотрят в глаза при встрече. Тероев, прислонившись к своей бэхе и чуть сгорбившись, выглядит бледной тенью. Силу Глеб уважал всегда. И понимал.

— Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались, – мрачно ухмыляется, растирая кисти рук. Лишь бы пристрелили побыстрее, а то холодно.

Что бы сказал отец?

— Больно тебе, наверное, – с ним говорят спокойно, будто бы даже устало. В других обстоятельствах он бы молча благоговел, но сейчас не чувствует ничего, кроме желания выгрызть кадык зубами. – Смерти ждешь. Жаждешь ее. Самоубийство, говорят, смертный грех.

Человек делает к нему шаг, останавливаясь за контуром светового пятна. Глеб щурится изо всех сил, чтоб лицо рассмотреть. Кургин, падаль, не вмешивается, он свою работу выполнил, перед начальством отчитался, и начальство приехало ему жопу подтирать. Отвратительное существо.

— Слышь, дядя, – Глеб нахально разводит руками, – так убей меня, раз самый умный. Я нихуя тебе не скажу.

Выстрел.

Глеб валится в снег, слышит вой и только потом понимает, что воет он сам. В ноге пульсирует колкое, болючее, снег окрашивается алым.

— Да не скули ты. – Ботинок врезается в солнечное сплетение, прерывая звук и заставляя жадно хватать ртом воздух. – Поставщик сам себя не сдаст.

Глеб поднимает голову, глядя наверх со всей ненавистью, на которую сейчас способен. Нет. Если сдохнуть – то не трусом. Хотя бы сдохнуть не трусом…

— Я поставщик.

Авторитет подходит ближе и садится на корточки, оранжевый свет уличного фонаря подсвечивает его лицо, одновременно знакомое и незнакомое. Грубые черты, изъеденная тюрьмой и годами кожа в рытвинах, тонкие губы, внимательные черные глаза.

Он сам тебя найдет.

Если зажмуриться – вот он, отпечатанный на веках. Отец. Смотрит с фотографии, яркая вспышка, замерший момент цепочки времени. Глеба начинает потряхивать.

— Врешь. – Человек улыбается знакомо и незнакомо одновременно. Он видел эту улыбку сотню раз в зеркале заднего вида, она была на каждой фотографии, которую делала покойная мама Толика, она бесила мать до истерики. Ты так на него похож. Ты так его мне напоминаешь. Его подцепляют за подбородок дулом пистолета, осматривают придирчиво, как курицу на рынке.