— Он сказал, хули на письма не отвечал? – Глеб недовольно хмыкает.
— Обтекаемо. Строит из себя героя войны. Это ж бред, кто его в горячую точку отправит, сопляк совсем. – Толик недовольно хмурится. – Прикинь, на похоронах старухи танцы устроил, песни. Говорит, покойницу веселить надо, раз уж она не была замужем. Чеканутый. Пожрать есть?
— Макароны засохшие только. Не советую. На вон, орехи погрызи, я вечером в кабак поеду, хочешь со мной? – Глеб наливает ему целую стопку, а себе половину. А ведь правы были мужики, вариант рабочий.
— Не хочу. Бабок нет, все на похороны просрал. Пойду домой к герою войны, буду байки из склепа слушать.
— Жалко старуху, хоть она и с приветом была, а пироги отменные делала. Я до сих пор помню. Ты не залупайся на Гришу, он же мелкий идиот. Алинка говорила, что его там контузило. Ей батя по секрету сказал.
Толя аж кривится.
— Братан, давай на чистоту. В какую горячую точку его могли отправить? В Югославию? Такого щегла? Быть того не может. Это незаконно, у нас срочников никогда не отправляют. Я верю президенту Ельцину, он хороший мужик, дышать стало легче в стране. Помнишь, как мы за колбасой стояли в очереди часами? И была только с жиром и без, а теперь какая хочешь: копченая, вареная, говненая. Деньги есть только на последнюю, но сам факт. В стране лучше жить стало, а он такую херню несет. Мы теперь свободны от людоедской партии, это вам не Афган. Нам с тобой очень повезло, что мы туда не отъехали.
Толик закидывает ногу на ногу. Гробовецкий только отмахивается, знает, что спорить бесполезно.
— Ну а че твое любимое правительство никаких субсидий не выделяет? Живем, как свиньи в хлеву, бабки только в криминале. Можно в политике напиздить попробовать, но там нужны мозги, а мы с тобой, дорогой друг, страшно тупые.
— А какие тебе еще субсидии нужны? Иди работай, вариантов масса. Время перемен, понимаешь, время возможностей. Теперь нам открыты дороги, которые раньше были закрыты, надо только успевать хватать. Только дебилы это отрицают.
Толя сам не замечает, как себе противоречит, но его это не сильно волнует. От нищеты и общей истощенности ему нужно хоть на что-то надеяться, иначе совсем плохо будет. Он верит в политический курс и ругает цены в магазине, обожает вечерние новости и брызжет слюной на проклятых капиталистов. Не Ельцин же ценник на колбасу вешает, а эти, бизнесмены новомодные.
Курить Анатолий так и не начал, сетовал на то, что в Ленинграде им выдают другие, дорогие и хорошие, а все эти папиросы из глубинки точно сделаны из собачьих волос. Он знает наверняка, его отец – друг начальника завода, и собака у него почти лысая. Изверг.
Когда они приходят с улицы к ужину, бабушка страшно радуется, что, наконец, познакомится с новыми друзьями Толика. Глеб и Макс молчаливы, но Анатолий говорит за троих и ничего не стесняется. Бабушка делает отменный холодец, у мамы такой никогда не получается, а этот – эталонный. Толик сказал Гробовецкому, что холодец был любимым блюдом Николая Второго и секрет передавался из поколения в поколение наравне с другими семейными тайнами.
– Толечка, чем вы занимались? – Бабушка улыбается ласково, поправив косынку на голове. Зачем бабушка носит косынку зимой, он не знает, предполагает, что это какой-то отличительный признак старушек, после шестидесяти они все начинают носить косынки и трость. Им партия, наверное, выдает, чтоб не путали молодых дядек со спины.
– Мы сходили на горку и познакомились там с мальчишками. Но они хулиганы, я с ними общаться не хочу, они матом ругаются, представляешь? – Толик сосредоточенно жует селедку под шубой, собирая все с тарелки, чтобы ничего не осталось и им с бабушкой было меньше посуды мыть. Да и где это видано, еду оставлять на тарелке? Неуважение к хозяйке, которая очень старалась.
– Правильно. С хулиганами общаться не надо. – Она довольно кивает.
– А еще они курят! – Анатолий переглядывается с Глебом. – Мальчику в нашем возрасте не пристало курить, а то не вырастет. Так мама говорит.
– Верно говорит, курить в вашем возрасте пока рано. – Бабуся приносит с кухни тарелку с вареным картофелем. – Налетайте, а то вон какие тощие, вам сил надо набираться, растущий организм. А вы, ребята, давно тут живете?
– Да. Мама просто уехала на каникулы по делам. Нина Гробовецкая, может, знаете?
– Знаю, как не знать. Неприятная она женщина, ты уж меня прости. Все мужика ищет нормального, даже ко мне как-то приходила, молодая еще была. – Баба Шура протирает очки салфеткой. – Ты ешь, совсем за вами не следит, как же ты станешь мужчиной, если такой тощий? А папа твой где?
Анатолий недовольно зыркает на бабусю, мол, как некультурно такое спрашивать, но той, кажется, наплевать, что культурно нынче.
– Умер, когда мне был год, – Гробовецкий говорит совершенно равнодушным тоном. – Он был летчиком, погиб на испытаниях. Мама говорит, он был героем.
– Летчиком, говоришь… Ну да. – Старушка как-то странно улыбается. – Пирог хотите?
Мальчишки отрицательно мотают головами. Толик чувствует, что скоро лопнет, какой уж тут пирог. Бабушка кивком зовет их в свою комнату, у Анатолия зажигаются глаза в предвкушении. Все ее предсказания сбывались, он обожал наблюдать, как старуха тасует в своих тощих, морщинистых пальцах старую колоду карт. Она точно колдовская, и он, когда вырастет, тоже обязательно будет так уметь. Станет как Распутин.
В комнате рядом с кроватью висит новенький ковер, на столе уже приготовлены карты и свечи. Толик смотрит на Глеба в предвкушении настоящего приключения, а тот, кажется, немного боится. Макс тоже тут: болтает ногами и, кажется, уже жалеет, что с ними напросился.
