Книга Верь/не верь, страница 29 – Инна Борисова

— У меня брат приехал. Дел натворил на бабкиных похоронах и дрыхнет. – Стреляет у Вовчика папиросу. – Мне надо как-то с этим всем смириться.

Старичок хрустит спиной, почесав тощий зад в старых спортивках.

— Я слышал, мне Крестов рассказывал, сторож кладбищенский. Там вся церковь в осадок выпала, етить твою мать. Чертовщина настоящая, – заваривает чай. Толя поднимается, понимая, что дело приобретает неприятную окраску, и уж отчитываться о своей жизни перед заводскими ему не уперлось.

— А я слышал, что в нашем НИИ, который при заводе, проводят эксперименты на людях. И травят город, сделав нас всех своими подопытными кроликами. А государство это дело оплачивает, – Иваныч делает страшные глаза, – потому что наше правительство нас продало госдепу!

— Мне действительно пора, – недовольно бурчит Анатоль, хватает куртку и выходит оглядываясь. Завод традиционно встал, народ шатается туда-сюда, завтра тетя Песя им устроит. Но это будет завтра, а не сегодня. Толян выходит, салютуя уже пьяненькому охраннику, и ломится на улицу, тут же натягивает капюшон. Ноги сами несут его к Гробовецкому, там всегда есть что выпить и с кем лясы поточить.

– Бабушка говорит, что сейчас какие-то Святки. Это христианский праздник, она застала его до революции. Они раздевались и шли окунаться в реку. Ты знаешь, что моя бабушка – сбежавшая княжна Анастасия? Поэтому в Ленинграде нам разрешили жить в Зимнем дворце. – Толик уминает пирожки с картошкой, запивая чаем на кухне у Гробовецкого. Тот ему активно помогает, вытирая блестящие от масла руки о скатерть. – Так что приходи к нам вечером, она обещала погадать, если я захочу кого-то привести. По преданию, у Романовых в роду были сплошь колдуны, а Распутин был внебрачным сыном Николая Второго.

Глеб смотрит с неподдельным интересом. Его темные давно не стриженные волосы падают на светлые глаза, в уголках губ две темные точки варенья: начинали они со сладких пирожков.

– Я думал, что купаются на Крещение. Врешь ты все, Анатоль. Но на гадания обязательно пойдем, это интересно.

– А вот и не вру! Это большой секрет. Если расскажешь кому, то тебя обязательно посадят в тюрьму за разглашение государственной тайны.

Лицо Гробовецкого снова становится грустным, он отодвигает от себя тарелку с пирожками. Конечно, Анатолий не жил ни в каком дворце, у них была обычная двухкомнатная квартира недалеко от центра, но очень уж хотелось заинтересовать нового друга своей личностью, да и бабушка была Александрой, а не Анастасией. Но пусть пойдет и докажет, что это все вранье.

– В тюрьму я не хочу.

– Правильно. В тюрьме сидят только злодеи, а ты хороший. У тебя вон какие сигареты вкусные.

– Макс с нами хочет болтаться, у него тоже друзей нет.

– У нас в Ленинграде все щедрые, буду и твоему брату другом. Зови!

— Кто?

— Хрен в пальто. – Толя складывает руки на груди. – Открывай давай, бандит.

Перед ним появляется лицо Глеба, радостная лыба-полуоскал. Рожа-то протокольная, как ни пытайся скрыть.

— Заваливай. – Отходит от двери. – Слышал про бабку. Мои соболезнования. А че за хурма была на похоронах, я не понял?

Анатолий проходит на кухню, падает на табурет, сразу зыркнув на холодильник.

— Гриша вернулся, – бросает коротко, нехотя. – Устроил цирк.

Гробовецкий кидает на стол пачку сигарет, складывая руки на груди.