Книга Верь/не верь, страница 28 – Инна Борисова

В бытовке душно и людно, все заводские тунеядцы собрались на обед, но вместо еды из-под стола уже была добыта самогонка. Начальство уехало очень рано, знаменательный день. Таисия Лаврентьевна вышла замуж! На вкус Анатоля, ее только самоубийца замуж возьмет: жирная, старая, жопа на коленях.

— Тетя Песя обещала на свадьбу пригласить. Хоть пожрем как люди, халява. – Иваныч дымит махоркой, довольный, как будто его женили. Тетей Песей Таисию Лаврентьевну начали называть с подачи Анатоля, им это казалось очень смешным, сама же обладательница прозвища была им крайне недовольна и грозилась всех уволить. А кто работать будет? Умные все такие.

— На хер. Не в «Роскоши» же она ее справлять будет, а жрать вонючее столовское варево нет никакого желания. – Толик крутит в руках стопку с прозрачной жидкостью и, пожав плечами, замахивает.

— А у тебя-то деньги на «Роскошь» есть, ленинградский ты наш. – Иваныч закатывает заплывшие, отечные глаза. У него кирпичного цвета щеки и шея, как будто красной сеткой покрыты. Кто-то говорил, что это проблемы с сердцем. Херня, брешут. Иваныч всех переживет.

— А зачем мне за деньги? Я хочу просто так. Но я не баба, на цырлах ходить не умею. – Сует в рот соленый огурец.

— Так Гробовецкого, своего кента, попроси, он же вхож. Пусть заплатит за тебя, как за девку. – Иваныч громко сморкается в рукав. В бытовку протискивается старый Вовчик, сухонький дедок с хитрющей рожей и длинной бородой. Анатоль старается не попадаться ему на глаза, чтобы не попасть под горячее словцо. Вовчик умел осадить любого.

— Че, молодежь, водочку жрете? – Ставит чайник. – Не предлагай, я свое уже отбухал. Меня бабка закодировала, я все.

Анатоль не хочет идти домой. Есть ощущение, что старуха выпила из него все жизненные силы, любое напоминание о ней сжимает сердце костлявыми пальцами. Два года. Два года она мучила его, издевалась, устраивала показательные выступления, пока соседи причитали: она же старенькая, ее жалеть надо! Сами просто никогда не ухаживали за больными родственниками. Мало кто остается нормальным, у некоторых крыша течет даже сильнее, чем у самих стариков, которые не хотят понимать, что у младшего поколения тоже должна быть жизнь, а не сплошные утки и стирка. Но Анатоль выполнял все ее желания безропотно, просто с каждым днем все больше, все глубже погружался в себя и в беспросветное отчаяние, из которого его ни Катька не смогла вытащить, ни кореша, ни знакомые. К концу первого года остался только алкоголь, а теперь и в нем надобность отпала: старуха умерла, оставив после себя усталость, вонь и чувство опустошения, но никак не радости или горя. Ничего. И ради этого столько страданий?

После похорон бабы Шуры ему некомфортно находиться рядом с Гришей, армия изменила его в худшую сторону. Он никогда не был ангелом, но теперь… Есть в нем пугающий, злобный надлом. Анатоль, хоть и выпитый старухой, людям всегда помогать старался, не мешать чужому жизненному укладу, не добивать, если человек пытается выбраться со дна, а вот Гриша – наоборот. Знает же, как он устал от бабкиных обрядов, нет, опять эту шляпу будет нести про традиции, на хер. Еще раз – точно врежет.

— Толян, ты че сидишь? Домой бы шел, сегодня уже работать не будем. Давай, цигель-цигель, шевели колготками отсюда. – Иваныч наливает себе еще стопарь, сначала нюхает, пошевелив усами и довольно прикрыв глаза. Ну точно кот у кринки со сметаной.