Книга Верь/не верь, страница 151 – Инна Борисова

— Мне мужик мерещится постоянно, заебал. Все предрекает мне гибель осенью.

— Не в мою смену, – отец фыркает. – Что-то еще?

— Нет.

Макс. Сидит на стуле рядом с кроватью, размешивает варенье в банке, звенит ложкой. Зачем ему варенье, Глеб не знает, понимает только, что, кроме них, в комнате никого нет. И это сейчас – самое главное.

– Ты обещал, – невесело усмехается. – На могиле поклялся, а не сделал. И чего твое слово стоит? Все откладываешь, откладываешь… Ссыкуха ты, Глеб. Меня вот к тебе отпустили, а ты не ценишь.

Макс никогда не снился. Только на сорок дней, они были в каком-то большом помещении, но докричаться до него не получалось, рот открывается, а звука нет. Обещание есть, а дела нет.

– Тебя там не обижают? – Глебу почему-то кажется это важным. Что там, в загробном мире, он всех построил, как обычно это делал. Макс ехидно хихикает, сует ложку с вареньем в рот.

– Знаешь же, что с обиженными делать принято? Я тебя жду, ты уж сильно не задерживайся, ладно?

Утром в доме всегда какая-то особенная тишина. Еще никто не проснулся, а ты лежишь, как дурак, слышишь жужжание холодильника, ждешь, когда будильник разрешит начаться этому дню. Глеб поворачивает голову: отец дремлет в кресле, оперевшись щекой о кулак, на стуле рядом висит выглаженный фрак. Надо будет спросить, откуда у него столько странной одежды… Глебу этого всегда не хватало, мать над ним так сидела, только когда он болел, поэтому в детстве часто прикидывался больным, чтоб получить немного тепла. Мать сразу становилась ласковой, напускное спокойствие исчезало, оставляя чистое беспокойство, которое ребенок принимал за любовь. Пожалуй, она его все же любила, но в своей странной, извращенной манере. Не все умеют выражать любовь, но каждый может ее испытывать. В меру своей испорченности.

Глеб позволяет себе просто лежать, размышляя. Буря меланхолии сходит на нет, возвращается желание жить. Как странно. Казалось бы, вот сидит человек, который причинил ему лишь несчастье, почему тогда не хочется его будить и беспокоить? Глебу жаль, что ему раньше никто не показывал универсальную формулу жизни. Знать, кто ты такой, на что имеешь право и где твое место. Так просто, но когда блуждаешь в лабиринте собственных ожиданий, осознать это практически невозможно. Расширить перспективы возможностей, стереть границы «можно» и «нельзя». Бить людей нельзя, но если за правое дело – то можно. Всему главное найти оправдание. Дело даже не в условном мордобое, столь привычному Глебу, золотое зерно спряталось чуть глубже. Бессмысленность этого «можно» и «нельзя».

Зачем?

На этот вопрос ему предстоит ответить. Он садится, отец сразу открывает глаза.

— Готов?

До психушки едут в тишине. Странное такое чувство, не тупой заботы о самом себе, а полная сопричастность. Не «можно» и «нельзя», а «надо». Чем поездка из одного пункта в другой отличается от курения травы? Ты делаешь что-то, чтобы что-то получить. Бумажку с диагнозом или быстрое расслабление. Такое же действие. Глебу так раньше казалось. Ты же жив, а значит, имеешь право двигаться, курить, жрать, водку пить, баб трахать. Только перед одними действиями у тебя стоит вопрос разрешения самому себе, а перед другими – нет. Где-то есть социальная шора, которую надо преодолеть, а где-то ее может не быть.