А если есть недвижимость, то есть и какой-никакой хилый капитал. Иллюзия будущего.
— Так ты не накануне узнал, что я здесь? – Глеб откладывает папку, глубоко затягиваясь дымом.
— Нет, около пяти лет назад. Может, и больше, я не очень хорошо помню, в тюрьме время иначе идет, сам знаешь. Когда Философ мне расписал, каким беспредельщиком ты вырос, я в первую секунду даже почувствовал гордость, а потом уже начал беспокоиться. Молодая горячая кровь не всегда помогает тебе правильно действовать, соответственно, мне было нужно, чтоб за тобой присмотрели.
Глеб кивает, с шипением потушив сигарету в чашке с водой. Нужно с этими мыслями как-то смириться.
— Я согласен на больницу. Только хочу попробовать еще поспать.
— Не хочешь рассказать, что за кошмар тебе снится? И кто такой Макс?
Глеб останавливается в дверях, зажмурившись.
— Нет.
— Все еще бежишь от реальности?
Он обнимает теплое еще тело, воет в голос, зная, что уже ничего не поможет. Никого не откачают, никому не помогут, лицо Макса расслабленное, как будто даже счастливое. Освобождение от мучений. Наконец-то. Его оттащат. Совсем скоро, минуты через три, больше он брата не увидит, все спишут на приступ, эпилепсию, что там еще можно написать при таких вводных. Глеб не знает, знает только, что срок никому не продлили. А пока – пока можно в лихорадке трясти мертвое тело в надежде, что он сейчас встанет и скажет, что все хорошо. Это просто очередной приступ, все в порядке, нам совсем недолго тут осталось.
Самообман. Главная черта Глеба Гробовецкого. Он смотрит на мертвое лицо, понимая, что в нем что-то неуловимо изменилось, можно придумать себе, что это просто кто-то похожий. Вроде тот же человек, ан нет, восковой двойник, застывшая кукла, которая скоро начнет таять в гниении.
– Он по тебе не скучает, а ты так скорбишь. Поводов других не нашлось? По бабе бы лучше пострадал, вот она тоскует.
Глеб узнает этот голос из тысячи. Теперь – точно.
– Это ты был на кладбище? – Он знает ответ, но все равно спрашивает. Поднимать голову не хочется.
– Или это был ты? И твоя больная голова.
Глеб осторожно закрывает полуприкрытые мертвые глаза пальцами, не зная, что ещеё сделать.
– В чем смысл семьи, если она вот такая?
Глебу было бы приятно жить в дикой природе, где никто никого не помнит. Волчата забывают мать, а мать – волчат. И никто особенно не переживает.
– В том, чтобы твой переломанный хребет превратить в стержень. Неважно, какими методами. Семья всегда учитель. На хер ты за жизнь-то цепляешься, если тебе все равно? Есть у тебя мечта?
Глеб отстраняется от тела, обхватывает себя руками. Холодно.
– Отомстить хочу. Найти их и отомстить. Я их рожи помню до последнего прыща.
Гера опускается рядом, заставив посмотреть на себя.
– Яиц у тебя не хватит, чтоб отсюда уехать. Все какие-то отговорки ищешь. А месть требует подготовки. Или помощи. А кому ты нужен?
Удушье медленно отпускает, Глеб не открывает глаза, просто дышит рвано. Это невозможно. Дважды за ночь – слишком даже для него. Чувство вины похоже на осиное жало, засевшее под кожей. Сначала болит, потом начинает гноиться.
— Поехали в больницу, – на выдохе. – Я не могу так больше. Мне кажется, что я завтра сдохну.
Отец не отвечает, щелкает пальцами, раздумывая.
— До утра совсем немного осталось, сразу выдвинемся в область. Что стало последней каплей?
