Книга Верь/не верь, страница 135 – Инна Борисова

— А у вас есть опыт в таких делах? – Толик прикусывает язык. Ну и зачем?

— Есть. Переправлять деревяшки через границу накладно, знаешь ли, лучше рулонами. Времена разные бывали.

Анатоль кивает и отворачивается. В кастрюле закипает суп, Володя устало позевывает, видно жалея, что вообще в это ввязался.

— «Плохие времена», «тяжелые времена» – вот что люди не устают повторять, но давaйте жить хорошо, и времена станут хорошими. Мы и есть времена. Каковы мы, таковы и времена, – Черносвитов изрекает это так просто и спокойно, что хочется его пристукнуть. – Это святой Аврелий Августин сказал.

Пахан тихо смеется, откидываясь на спинку жалобно скрипнувшего стула.

— Приятно, что мой сын дружит с образованными людьми. Компания получше наркоманов, а? – Тычет Глеба локтем в бок, тот только зыркает неприязненно. Анатоль решает разрядить обстановку, вставив свои пять копеек.

— Мы не наркоманы, Володя – церковник, а лично я – алкоголик. Но! Я в завязке. Жениться хочу, кому нужен пьющий муж. А что по поводу времен: мне кажется, развал Союза – это своеобразная прививка свободы. Раньше такая жизнь казалось нереальной.

Пахан молча сверлит Толика взглядом.

— А ты знаешь, что такое прививка? Выработка антител к вирусу. Прививка свободы, как ты выражаешься, значит, что потом никакой свободы не будет. Сплюнь. – Вдавливает сигаретный бычок с силой в хрустальную пепельницу. – Вы этого пока не понимаете, но сейчас решается, что будет дальше. Глобально. И если мы проиграем, а они победят, то ты окажешься прав, а мне придется счесть тебя пророком.

Толик сплевывает через левое плечо три раза, стучит по дереву и крестится на всякий случай. Быть правым ему не хочется.

— Можете объяснить? Мне просто интересно, я и правда ничего не понимаю. – Анатоль рассматривает пепельницу, как будто это картина в Эрмитаже. Очень интересно, нужно подумать о смысле композиции.

— Ну, смотри. Если коротко. Есть люди старой формации и новой. Это ты знаешь. С точки зрения криминала есть старое ворье, скованное понятиями, а есть спортсмены. Нам нельзя иметь имущество, идти во власть, руки марать убийствами по беспределу, жениться. Наркотиками барыжить. – Скашивает глаза на Глеба. – Что самое важное: нельзя позволять себе больше, чем требуется. Как в старой песне: полстраны этапники, полстраны конвойники. Мир очень полярный и понятный. Был. А спортсменам можно все. Голодные, выросшие в нищие восьмидесятые, они очень сильно хотят отхватить кусок побольше любыми способами, и, если у них получится, стране придет пиздец. Потому что не может эта биомасса рассуждать выше шкурных интересов, деньги стоят во главе угла. Нашли коммерса и доят, что еще надо. Красные не помогут, они ссут в это лезть, надеятся загрызть победителя. В стране достаточно дембелей, ветеранов Афганистана, бывших работников структур. Все они не сильно образованны и заражены твоим вирусом свободы и вседозволенности, их не волнует, что будет глобально, их волнует новый унитаз и недвижимости побольше. Деньги сегодня, а не на перспективу. Забрать все у всех и никому никогда не отдать. Они считают себя новыми мессиями, носителями правды и чести, но это не совсем так. От убийств нимб не вырастает. – Он поднимается, хлопнув сына по спине. – Я же говорил, что так быстрее пойдет. Бывайте.