Книга Верь/не верь, страница 133 – Инна Борисова

Бледное лицо Володи выныривает из темноты.

— Ничего. Надо паволоку с доски снять аккуратно, чтоб не рванул рисунок.

Анатолий кивает, сделав очень умное лицо. Как будто он знает, что такое эта паволока, но признаваться-то не хочется в том, что дебил. Толик тушит свечки, и они выволакивают икону на улицу, запирая дверь. Призрак к ним так и не явился, но всем нужно обязательно рассказать, что явился, а то давно у него интересных историй не было. Уже в подъезде дома Гробовецкого Толя дышит на руки. Хоть и весна, а где тепло обещанное? Володя вежливо жмет на звонок, Толян только кривится. К Глебу надо стучать, чтоб дверь тряслась, иначе не услышит, у него то бабы, то музыка, то кумар… Хотя папаша ж нынче руководит парадом. Дверь открывается резко, чуть не вмазав Черносвитову по носу.

— Ну?

В ресторане Толя не успел его рассмотреть в деталях, больно ссыкотно, но, столкнувшись лицом к лицу, волосы дыбом встают. Носатый, с рябой рожей, тощий, как кощей, весь расписной, но без залысин, хотя в его возрасте они полагаются. Вон у Толика уже есть, потому и бреется. А вот глаза… Черные, страшные, Анатоль раньше считал, что по глазам прошлое увидеть нельзя, это ж просто участки мозга, которые вывели наружу замыслом природы, а теперь все свои слова назад готов взять. Он тогда от полувзгляда чуть не обосрался, а теперь все, капитан, несите коричневые портки.

— Мы это, к Глебасу, – Анатоль первым подает голос, решив, что меч Господень сегодня и так набрался мистических впечатлений.

— И? – Мужик остро ухмыляется. – Конкретнее. Кто такие, зачем?

— Мы дружим с детства. Дело у нас деликатное, нам надо картину проверить.

— Что, наркотики заныкали, а теперь отодрать от клея не можете?

— Нет, она это. Проклятая. Это Володя, он в церкви работает, говорит, что икона за прихожанами наблюдает, мы проверить хотим, может, там двойное дно. – Толя сует руки в карманы, от нервов вспотели ладошки.

— Вам что, десять лет? Так картина или икона? – Пахана явно забавляет эта беседа. Сука.

— Да какая разница, нарисованное же все. – Толя хмурится.

— Ну, проходите, иконописцы, – хмыкает, отлипая от дверного косяка и удаляясь в комнату. Толик разувается, приставив икону к стене, и аккуратно вешает куртку на крючок. Мало ли, какие тут нынче порядки. Глеб обнаруживается на кухне с очень сложной рожей, задумчиво дымит носом. Батёк не отсвечивает, и ладно.

— Дарова. – Толя плюхается напротив. – Че, как перевоспитание?

Глеб машет сигаретой, всем своим существом выражая недовольство. У него опухшие глаза, как будто не спит совсем и кросс бегает вокруг дома каждую ночь. Изнеможденный какой-то весь, высушенный.

— Нормально. Живой пока. Че пришли, на батю посмотреть?

— Не, мы икону принесли. Ты ж у нас на все руки мастер, надо ее от доски аккуратно отодрать и обратно прилепить потом. – Толик нагло стреляет сигарету.

Глебас внимательно смотрит сначала на него, потом на Володю. Взгляд недоумевающий, полный матных вопросов.

— Вы ебланы? Вы ее че, спиздили?

Черносвитов аккуратно присаживается на краешек стула.

— Мы ее не украли, мы ее одолжили. До утра. Утром надо назад унести, чтоб новый батюшка ничего не заметил. Она проклятая. Я так думаю. – Володя косится на сигареты, но пока держит себя в руках.