Книга Верь/не верь, страница 110 – Инна Борисова

Алина тормозит резко, чуть не влетев лбом в руль, машина поворачивает в лес, медленно двигаясь между деревьями и выезжая, наконец, на пустырь. План доехать сюда казался ей блестящим, только что делать дальше она не придумала. Быстро роется в бардачке, не находя ничего подходящего. Он же бандит, почему нет ни ножа, ни пистолета, только документы на машину? Обидно. Она вылезает на воздух, тяжело дыша, и зло пинает колесо, тут же заскулив. Вот ведь… Из спортивной сумки вытаскивает сапоги на каблуках, которые были на ней, когда ее из Петербурга привезли в больницу, бьет каблуком по лобовухе несколько раз; каблук не выдерживает и ломается.

— СУКА! – Швыряет сапог в кресло. – Да ломайся ты, мразь!

Стекло не внимает ее мольбам, второй каблук переламывается после пятого удара. М-да. Даже трещинами не пошло, жалкие сколы то тут, то там. Алина шарится по машине в поисках хоть какого-нибудь инструмента. Ее осеняет: багажник! В прошлый раз все самое интересное лежало там. Канистра, антифриз, масло… Жалко, что калашникова нет, хоть бы душу отвела, придется довольствоваться тем, что есть. Алина выливает чуть жидкости из канистры, опознавая бензин, что придает некоторое воодушевление: девушка обильно плещет им в салон. Сжечь машину за разбитое сердце, которого никто и не пытался добиваться, это, конечно, верх абсурда, но сейчас кажется наилучшим решением проблемы. Как жить потом в этом городе, сколько придется расплачиваться ей или ее отцу… Мысли слишком взрослые и здравые. Она подумает об этом позже.

Пафосным движением Алина выкидывает зажигалку, не хватает только сигареты для крутости. К ее глубокому сожалению машина не взрывается, в фантазиях это был бы эпический финал отличной истории… Хождения по библиотекам? Алина разворачивается, двигается к лесополосе, как вдруг понимает: сумка-то в машине осталась.

— Блять! – От злости аж взвизгивает, подпрыгивая на месте. Вызволять свои вещи уже поздно: салон полыхает, вместе с ним шмотки и сломанные лакированные сапоги. А еще там были вручную нарисованные открытки от Володи и пожелания скорейшего выздоровления, вот за них обидно. Алина всхлипывает и по-детски ревет, пряча лицо в грязных ладонях, от ярости аж трясется. Она плетется в направлении леса, машина за спиной чадит темным дымом, она останавливается у дерева, обняв ствол и начиная в него реветь. Сергей Есенин бы гордился.

Алина чувствует себя самой несчастной девочкой Линдграда, подавляемые годами эмоции льются из глаз, текут по щекам ручьем боли и непонимания. Мать бы сказала, что она с жиру бесится, только с жиру ли? Вечное вранье, попытка встроить себя в правильную парадигму советского прошлого, обтесать свою личность под социально одобряемый конструкт. Стоило ли столько лет себя стачивать, чтобы за месяц все это разрушилось? Попытка обрести свободу, набить шишки, натворить глупостей, чтобы узнать, что такое жизнь. И что она не милостива ни к плохим, ни к хорошим. У нее в конце школы была установка: сделаешь все правильно, отучишься, найдешь порядочного парня, и твоя жизнь, считай, сложилась, а у двоечника Васи, работающего слесарем, наоборот. Только двоечник Вася счастлив за станком, счастлив с сиськой пива у подъезда, счастлив, лапая подружку на дискотеке за выпирающие части. И не волнует его смысл бытия и закономерность, по которой все работает, а Алина, которая все сделала правильно, обнимает березу и размазывает по ней сопли, пока сзади горит тачка вора в законе. Есенин бы удавился от такой метафоры.