Книга Цена дыхания, страница 89 – Людмила Вовченко

— А если меня поймают?

— Скажите, что Лиззи хотела увидеть свои стихи в старом номере.

Лиззи вскинулась:

— Я не пишу стихи!

— Тем убедительнее. Никто не поверит, что такое можно придумать нарочно.

Оливер вдруг улыбнулся.

Не широко.

Но впервые за вечер по-настоящему.

— Вы страшная женщина, миссис Дайер.

— Сегодня мне это уже говорили?

Эмма посмотрела в потолок.

— Кажется, ещё нет.

— Запиши. День удачный.

Оливер поднялся.

— Я попробую сегодня.

Лиззи шагнула за ним к двери, но Амелия остановила:

— Лиззи.

Та замерла.

— Если он принесёт пользу, получит ужин. Если принесёт неприятности — тоже получит, но сначала объяснения.

— Да, мэм.

Оливер осторожно спросил:

— А если я принесу и пользу, и неприятности?

Амелия посмотрела на него с почти одобрением.

— Тогда, мистер Филдинг, вы окончательно впишетесь в наш дом.

Рейвенор уехал до рассвета.

Этого Амелия не видела, но знала: Нора доложила, что доктор покинул город ранним экипажем, взял дорожную сумку, письма и выглядел так, будто не спал почти всю ночь.

— Значит, всё-таки человек, — сказала Амелия.

— Вы сомневались? — спросила Анна, проверяя маленького Томаса.

— У профессоров иногда вместо крови чернила и самоуверенность.

Анна не подняла глаз.

— А у вас?

— Кофе, злость и плохие решения.

— Кофе?

Амелия осеклась.

— Горький напиток. Потом расскажу. Если мы все доживём до эпохи экспериментов на кухне.

Анна уже привыкла не хвататься за каждое странное слово. Это было удобно. И опасно — умная женщина рано или поздно начнёт складывать странности в узор.

Маленький Томас дышал всё ещё неровно, но упрямо. Рут сидела в постели, бледная, с ребёнком на руках, и смотрела на него так, будто боялась моргнуть. Софи Кларк в соседней комнате шила детские рубашонки и каждые десять минут спрашивала, не пришли ли вести. Джеймс уже подружился с Мэгги настолько, что она позволила ему держать промокатель для чернил, а это, по её строгим меркам, означало почти принятие в круг избранных.

Дом жил.

И в этой жизни всё чаще слышались не только плач и команды, но и разговоры.

Женщины начали говорить.

Сначала о деле. Потом — о себе. Осторожно, коротко, словно пробовали на вкус право иметь голос.

Анна рассказывала Мэри, как в прежнем месте врач запрещал ей «умничать» даже тогда, когда она замечала, что у ребёнка синеют губы. Мэри слушала с ужасом и впервые сказала:

— А если женщина видит раньше?

Анна ответила:

— Тогда она должна сказать. Даже если мужчинам неприятно.

Марта из кухни буркнула:

— Мужчинам вообще много что неприятно, особенно когда им правду в тарелку кладёшь.

Амелия, проходившая мимо, остановилась.

— Марта, я начинаю подозревать, что вы философ.

— Я кухарка.

— В этой стране это, возможно, более полезно.

Нора появилась из прачечной с мокрыми рукавами.

— Философия философией, а простыни не сохнут.

— Видите? — сказала Амелия. — Английская школа мысли: всё заканчивается бельём.

Эти короткие смешки, эти перебранки держали дом лучше, чем любые молитвы.

Но под ними шло другое.

Напряжение.

Уоткинс.

Лили.

Рейвенор в дороге.

Оливер в редакции.

Софи, которая не спала, но делала вид, что шьёт.

И Амелия, которая считала часы.

К вечеру дождь прекратился, но улица осталась мокрой и тёмной. Газовые фонари вдалеке давали жёлтые пятна света, мостовая блестела, как смазанная жиром. Из труб шёл дым. Ветер принёс запах жареной рыбы от лавки на углу и кислый запах из канавы, который никакая осень не могла окончательно прибить.