Книга Цена дыхания, страница 60 – Людмила Вовченко

— Мэм… Томми ел. И маленький Томас тоже дышит. Миссис Хейл велела сказать.

Амелия села так резко, что корсет, оставленный вчера на стуле, будто посмотрел на неё с немым упрёком.

— Дышит сам?

— Да, мэм. Тихо, но сам.

— Рут?

— Спит.

— Кровь?

Пауза. Мэри явно покраснела за дверью.

— Миссис Хейл сказала: меньше, чем боялись.

Амелия выдохнула.

Хорошо.

Нет. Не хорошо. Пока ещё рано для «хорошо». Но это было не плохо, а в их положении «не плохо» уже стоило отдельной благодарности, желательно без лишнего религиозного пафоса.

Она встала, босыми ногами коснулась холодного пола и зашипела:

— Англия, ты, конечно, империя, но полы у тебя как месть.

Вода в кувшине была ледяной. Амелия умылась, окончательно проснулась, посмотрела в зеркало и тихо присвистнула.

В зеркале стояла молодая миссис Дайер с лицом женщины, которая накануне спорила со смертью, проверяющим, кухаркой, собственным телом и корсетом — и ни с кем не закончила разговор окончательно. Волосы выбились из причёски, под глазами легли тени, губы побледнели. Зато взгляд стал таким, что прежняя владелица тела, если бы могла, наверное, отошла бы в сторону и не мешала.

— Ну что, Амелия, — сказала она отражению, застёгивая ворот платья. — Сегодня к нам придёт мужчина с полномочиями, подозрениями и неприятно тёплыми руками. Будем делать вид, что нас это не раздражает.

Она помолчала.

— Не получится, конечно. Но попытка засчитывается.

Через десять минут она уже спускалась вниз.

Дом пах иначе, чем в первый день.

Не идеально. Старое дерево, уголь, влажные стены, молоко, мыло, травы, детские пелёнки — всё смешивалось, иногда спорило, иногда било в нос. Но теперь среди этих запахов не было беспомощной затхлости. Был кипяток. Был чистый хлеб. Была ромашка. Было движение.

На кухне Марта гремела посудой.

— Чай, — сказала она, даже не спрашивая. — И хлеб. И вы это съедите, мэм.

Амелия остановилась.

— Марта, вы меня пугаете. Вчера вы жалели сахар, сегодня командуете моим завтраком. Что случилось? Вы решили, что я тоже младенец?

— Младенцы слушаются лучше, — буркнула Марта.

Эмма, сидевшая за столом с листами, тихо фыркнула.

Мэгги рядом выводила строки в отдельной тетради. Девочка была бледная после вчерашнего, но сидела прямо, волосы заплетены ровно, чернильное пятно на пальце. Перед ней лежал список: «Томас Рут Миллер. Родился ночью. Дышит сам. Тёплые кирпичи менять. Кормление — по указанию миссис Хейл».

Анна появилась из коридора, закатывая рукава.

Выглядела она так, будто спала ровно восемь минут и все восемь провела с пользой — то есть сердито. Но лицо было ясное, волосы убраны, манжеты чистые, руки уже вымыты.

— Рут слаба, но сознание ясное, — сказала она. — Маленький Томас дышит неровно, но лучше, чем ночью. Томми наверху ел и ругался на ложку.

— Прекрасно, — сказала Амелия. — Ругательства у младенцев — первый признак жизнеспособности.

Мэгги подняла глаза:

— Это записывать?

— Нет, дорогая. Это пока устная медицинская традиция.

Нора вошла последней, сухая, собранная, с лицом женщины, которая уже успела обойти дом и составить список чужих грехов.

— Полы внизу вымыты, — сказала она. — Приёмная готова. Кабинет приведён в порядок. Я спрятала старые грязные корзины в сарай.

Амелия посмотрела на неё внимательно.

— Нора.