Книга Цена дыхания, страница 54 – Людмила Вовченко

Амелия приняла его в ткань, быстро, осторожно, и весь мир снова сузился до одного вопроса.

Дышит?

Секунда.

Вторая.

Тишина.

Нет.

— Нет-нет-нет, — тихо сказала она, и в этом тихом голосе было больше угрозы, чем в крике. — Так мы не договаривались.

Анна уже рядом.

— Слабый?

— Очень.

Амелия действовала.

Не думала словами.

Очистить. Положение. Тепло. Стимуляция. Проверка.

Маленькое тело в её руках казалось почти невесомым. Как мокрая птица. Как кусочек будущего, который ещё не решил, оставаться ли.

Рут, обессиленная, пыталась поднять голову.

— Почему он не плачет?

— Потому что характер ещё не проснулся, — отрезала Амелия. — Сейчас разбудим.

Она растёрла ребёнка тёплой тканью, осторожно, но энергично. Маленькая грудь едва двигалась.

— Давай, — прошептала она. — Давай. Ты не зря сюда шёл. Мир отвратителен, но местами терпим. Особенно если орать громко.

Ничего.

Анна подала другую ткань. Эмма стояла рядом, без крови в лице, но руки не дрожали. Мэгги у стены застыла с пером в воздухе.

Эдмунд за дверью сделал шаг вперёд.

Его профессиональный инстинкт рванулся в комнату.

Но он остановился.

Потому что увидел: она не растерялась.

Амелия проверила дыхательные пути, положение, снова стимуляция. Сердце? Есть. Слабое. Нужен вдох.

Она наклонилась.

Очень осторожно.

Никто в комнате не понял сразу, что она делает.

Кроме, возможно, Анны — та резко вдохнула, но не остановила.

Амелия дала ребёнку воздух.

Маленькая грудь поднялась.

Опустилась.

Тишина.

Ещё раз.

Внутри неё всё сжалось.

«Только не сейчас. Не после Рут. Не после этого дня. Не на глазах у всех. Не дай им снова поверить, что дети здесь умирают просто потому, что так заведено».

Ещё вдох.

Она слышала собственный пульс в ушах. Чувствовала вкус соли на губах. Чужое молодое тело дрожало от напряжения, но руки держали.

— Живи, — сказала она почти беззвучно. — Ну же. Живи, маленький упрямец.

И ребёнок дёрнулся.

Сначала едва заметно.

Потом грудь судорожно поднялась сама.

И раздался звук.

Не красивый.

Не громкий.

Сиплый, тонкий, обиженный.

Но это был плач.

Рут разрыдалась.

Не громко — у неё уже не было сил. Просто слёзы потекли по вискам, в волосы, в подушку.

— Жив, — сказала Амелия, не отрывая взгляда от ребёнка. — Слабый, но жив.

Анна выдохнула так, будто всё это время держала воздух вместе с ним.

Марта у двери перекрестилась.

Мэри заплакала открыто.

— Мэри, — сказала Амелия хрипло, — если зальёшь мне чистую ткань слезами, отправлю сушиться вместе с бельём.

Мэри тут же всхлипнула и попыталась улыбнуться.

Мэгги наконец опустила перо, оставив кляксу на листе.

— Он… — прошептала девочка.

— Он решил остаться, — сказала Амелия. — Пока. Теперь наша задача — не дать ему пожалеть.

Она завернула младенца в тёплую ткань, передала Анне для наблюдения, быстро вернулась к Рут. Роды не заканчиваются с первым криком. Это знают те, кто действительно был рядом, а не только раздавал благочестивые фразы за дверью.

— Рут, смотри на меня. Ты молодец. Но мы ещё не закончили.

— Он жив? — повторила Рут.

— Да. И ты тоже должна остаться живой, а то я очень обижусь. Я неприятна в обиде.

Рут слабо кивнула.

Работа продолжилась.

Теперь уже тише, но не менее внимательно. Амелия следила за кровотечением, за цветом лица, за пульсом, за сознанием. Анна держала младенца, проверяя тепло и дыхание. Эмма меняла ткань. Нора убирала использованное. Мэгги записывала — медленно, с пятнами, но записывала. Мэри бегала за водой. Марта принесла ещё сладкой воды и впервые не сказала ни слова про цену сахара.