Книга Цена дыхания, страница 51 – Людмила Вовченко

Рут заплакала. Слёзы потекли к вискам, в волосы.

— Он не хотел… — прошептала она. — Он сказал, что это моя вина.

Амелия почувствовала, как у неё внутри поднимается знакомая ядовитая злость.

Мужчины, которые исчезают после зачатия, обладают удивительным талантом оставлять после себя не только детей, но и фразы, от которых женщины потом кровят годами.

— Его сейчас здесь нет, — сказала она ровно. — И слава Богу. Лишний бесполезный человек в комнате мне не нужен.

Рут судорожно вдохнула.

— Но если ребёнок…

— Ребёнок сейчас не обязан отвечать за глупость взрослого мужчины. И ты тоже. Дыши.

Анна посмотрела на Амелию уже иначе. Не как на хозяйку. Не как на странную женщину с резкими словами. Как на человека, который понимает, где болит не только тело.

За дверью послышался лёгкий скрип.

Амелия услышала, но не обернулась. Нора стояла у входа и никого бы не впустила без разрешения. Кроме того, сейчас любой посторонний мог катиться в ад, желательно тихо и не мешая.

Она не знала, что по ту сторону коридора, за приоткрытой дверью, остановился мужчина в тёмном пальто.

Он пришёл не с шумом.

Не с полицией.

Не с правом, выставленным напоказ.

Доктор Эдмунд Рейвенор привык сначала смотреть.

Это качество раздражало его коллег, настораживало чиновников и однажды довело до бешенства профессора в Оксфорде, который не любил, когда молодой преподаватель задаёт вопросы после того, как все уже сделали вид, что ответ очевиден.

Эдмунд Рейвенор был врачом по образованию, преподавателем по положению, консультантом по необходимости и человеком, которого власти звали тогда, когда дело пахло одновременно медициной, скандалом и газетами. Он не был чиновником в полном смысле слова, но имел доступ туда, куда обычного врача не пускали. Его просили «посмотреть», «дать заключение», «оценить достоверность». Иногда — доказать, что всё в порядке. Иногда — найти, кто лжёт.

С домом миссис Дайер его познакомили слухи.

Сначала — письмо приходского священника, переданное через знакомого в санитарном управлении. Потом — короткий разговор в клубе, где один старший чиновник с брезгливой гримасой произнёс: «Очередная ферма младенцев, скорее всего». Потом — имя женщины, которая якобы брала деньги за детей, обещала заботу, а после отговаривалась болезнями, усыновлениями и несчастными случаями.

Таких историй Эдмунд видел достаточно.

Слишком достаточно, чтобы верить красивым объявлениям.

Младенческая смертность была удобным покрывалом для преступлений. Ребёнок умер? Так бывает. Слабый был. Мать бедная. Молоко плохое. Воздух сырой. Божья воля. И под этой «волей» часто прятались небрежность, жадность, опийные настойки, голод и холодный расчёт.

Он ожидал увидеть именно это.

Грязный дом.

Испуганных служанок.

Хозяйку с липкой улыбкой.

И ложь.

Женщины вроде миссис Дайер, по его опыту, врали либо сладко, либо нагло.

Он не ожидал услышать за дверью резкий, хрипловатый женский голос, который командовал так, как командуют не шарлатанки, а люди, привыкшие отвечать за исход.

— Мэгги, время. Анна, смотри на цвет. Эмма, следующая ткань. Мэри, если упадёшь в обморок, я тебя сначала подниму, потом отругаю. Рут, на меня смотри. На меня, я сказала, не в потолок. Потолок не акушер, у него образования нет.

Эдмунд застыл.