Онлайн книга «Цена дыхания»
|
Пока внутри рождалась жизнь. Рут снова выгнулась, но на этот раз не резко, не судорожно — волной, которая прошла через всё её худое тело от плеч до коленей. Костяшки пальцев побелели на краю простыни. Простыня была чистая, грубоватая, ещё пахла кипятком и мылом, и этот запах резко бил Амелии в нос, смешиваясь с потом, свечным воском, влажным углём из камина и тем тёплым, металлическим, тревожным духом родов, который невозможно спутать ни с чем. Комната была слишком маленькой для такого события. Утром здесь стояли ящики, старый сундук, сломанный стул и матрас, который Амелия приговорила к смерти без суда и апелляции. Теперь всё лишнее вынесли. Пол вымыли так, что мокрые доски потемнели и местами блестели в свете свечей. Кровать переставили ближе к окну, но не под сквозняк. На столе лежали чистые полотна, ножницы, перевязанные кипячёной тканью, миски, кувшин с горячей водой, бутылочка уксуса, ромашковый настой и несколько аккуратно сложенных тряпиц. Рядом, на табурете, стояла свеча в тяжёлом подсвечнике, и её жёлтый свет ложился на лица женщин неровно: выхватывал то напряжённые скулы Анны, то круглые испуганные глаза Мэри, то упрямо сжатый рот Эммы, то белое лицо Мэгги у стены. За окном серел дождливый вечер. Стекло было мутным, в мелких каплях, и за ним виднелись только расплывчатые пятна домов напротив, чёрная линия крыши и тусклый отблеск фонаря на мокрой мостовой. Иногда по улице проезжала телега, колёса чавкали в грязи, лошадь тяжело фыркала, и этот звук казался чужим, почти неприличным — там, за окном, кто-то ехал по своим делам, покупал хлеб, ругался с торговцем, нёс уголь, а здесь женщина пыталась вытолкнуть в мир ребёнка, которого этот мир заранее не хотел. Амелия стояла у кровати, чуть наклонившись к Рут. Корсет впивался под рёбра, мокрый от пота ворот платья лип к шее, волосы выбились из причёски и щекотали висок. Молодое тело ещё держалось, но опытная голова уже знала цену этой бодрости: потом, когда всё закончится, её накроет так, что она едва дойдёт до стула. Но потом — это потом. Сейчас не имело значения, кто она, где она, какой век за окном и почему вместо нормального родильного блока у неё комната с дымным камином и тазами. Сейчас была Рут. И ребёнок. — Не зажимайся, — сказала Амелия, подводя ладонь к плечу девушки. — Рут, смотри на меня. Не в потолок. Потолок тебе не поможет. Я — возможно. Если будешь слушаться. Рут открыла глаза. Зрачки расширены от боли, губы растрескались, на лбу мелкие капли пота. Светлые волосы прилипли к вискам, одна прядь застряла у уголка рта. Она казалась совсем юной, почти девочкой, хотя живот, боль и страх давно вытащили её из девичьего возраста грубее, чем любые годы. — Я не могу… — выдохнула она. — Можешь, — сухо ответила Амелия. — У тебя сейчас выбор небогатый: либо можешь, либо мы все здесь зря моем полы. Анна, стоявшая с другой стороны кровати, коротко взглянула на Амелию. В этом взгляде было одновременно: «грубо» и «правильно». Рут вдруг всхлипнула — не от обиды, а от того, что обычные человеческие слова зацепили сильнее, чем жалость. — Я боюсь… — Разумно, — сказала Амелия. — Я бы удивилась, если бы ты радовалась. Страх оставь в голове, телу он мешать не должен. Дыши. Она сама начала дышать медленнее, показывая ритм. Вдох. Пауза. Выдох. Вдох. Выдох. |