Книга Цена дыхания, страница 41 – Людмила Вовченко

— Вот поэтому я и сказала вам.

Они вышли из лавки уже с несколькими свёртками. Дождь почти прекратился, но с крыш всё ещё капало. По улице прошла телега с углём, оставляя за собой чёрные следы. Влажный воздух сделал цвета глубже: кирпичи стали тёмно-красными, вывески — почти чёрными, лица людей — бледнее.

Анна несла часть пакетов. Держала их осторожно, как лекарства, а не покупки.

— Вы понимаете, что о вас начнут говорить ещё больше? — спросила она.

— Уже говорят.

— Хуже.

— Хуже — это когда приходят с полицией. Разговоры — это бесплатная реклама с плохим воспитанием.

Анна покачала головой.

— Вы не боитесь.

Амелия остановилась у витрины пекарни. За стеклом лежали круглые буханки, булочки, пироги с тёмной начинкой. Внутри мальчик сметал крошки с прилавка. Тёплый запах хлеба вышел на улицу и на секунду почти перебил уголь и навоз.

— Боюсь, — сказала Амелия.

Анна посмотрела на неё с явным сомнением.

— Чего?

— Не успеть. Ошибиться. Взять не тех людей. Довериться не тем. Не понять законов до того, как они ударят меня по голове. Не заметить у ребёнка ухудшение. Не найти денег. Не найти защиты. Много чего.

Эмма молчала, стоя чуть позади.

Амелия повернулась к Анне.

— Но страх — плохой управляющий. Он визжит, путает бумаги и мешает считать. Поэтому я его слушаю, делаю пометку и продолжаю.

Анна смотрела на неё иначе.

Меньше настороженности.

Больше интереса.

— Вы действительно собираетесь открыть… что?

— Пока официально — привести в порядок частный дом ухода за младенцами и женщинами, оказавшимися в трудном положении.

— А неофициально?

— Сделать так, чтобы у них был шанс.

Анна тихо сказала:

— Шанс стоит денег.

— Именно. Поэтому вы мне нужны.

— Я?

— Вы. Ваша дочь. Эмма. Нора. Мэри. Все, кого можно научить. Мне не нужны добрые женщины, которые плачут над колыбелью и забывают помыть руки. Мне нужны те, кто будет делать правильно даже тогда, когда устал, зол и хочет сесть на пол.

Анна поджала губы.

— У меня нет рекомендательных писем.

— У вас есть чистые ногти, голова и плохая репутация у дурака. Пока достаточно.

— Вы называете врача дураком?

— Я называю дураком мужчину, который выгнал человека за попытку спасти ребёнка. Его диплом меня не впечатляет.

Анна отвернулась.

И вдруг Амелия увидела, как у неё дрогнул подбородок.

Не сильно.

На миг.

Женщина сдержалась мгновенно, но этого мига хватило.

Вот где боль.

Не увольнение даже.

Унижение.

То, что её знание — пусть не университетское, не мужское, не признанное — выбросили на улицу, потому что она «слишком много на себя берёт».

Амелия знала этот взгляд.

В двадцать первом веке он тоже встречался. У медсестёр, санитарок, акушерок, реабилитологов, которых слушали только после того, как врач повторял их же слова громче. У женщин, которые первыми замечали опасность, но последними получали право говорить. Время сменило одежду, но не привычку мужчин считать женский опыт шумом.

Амелия сделала голос суше — специально. Жалость сейчас унизит.

— Миссис Хейл, вы хотите доказать, что были правы?

Анна посмотрела на неё.

— Да.

— Тогда не плачьте. Работайте.

Карие глаза вспыхнули.

— Я не плачу.

— Вот и прекрасно.

И это было лучше утешения.

Пекарь продал им хлеб, немного дешевле после того, как Амелия взяла сразу несколько буханок и пообещала регулярный заказ, если хлеб не окажется вчерашним, замаскированным под сегодняшнее чудо. Пекарь обиделся, но цену снизил. Эмма, уже нагруженная пакетами, заметила, что миссис Дайер торгуется так, будто судит.