Книга Цена дыхания, страница 35 – Людмила Вовченко

Анна посмотрела на неё дольше.

— Вы странная.

— Уже слышала.

Они пошли дальше.

И впервые за всё утро Амелия почувствовала, что город не только давит.

Он даёт.

Людей.

Возможности.

И проблемы.

Которые она, по всей видимости, собиралась решать.

Сама.

Анна пошла за ними не сразу.

Сначала она стояла на мокром каменном тротуаре, прижимая к груди небольшой потрёпанный саквояж, который ей, видимо, выкинули следом. Стояла слишком прямо — из тех женщин, которые могут потерять место, деньги, крышу, но не позволят чужому человеку увидеть, как у них подгибаются колени. Лицо бледное, узкое, с чёткими скулами; тёмные волосы убраны под простую шляпку не модно, зато аккуратно: ни одной растрёпанной пряди у висков, ни той привычной неряшливости, которая выдаёт усталость, равнодушие или запущенность. Пальто на ней было старое, с вытертыми сгибами на локтях, но вычищенное щёткой. Манжеты белые. Перчатки дешёвые, серые, штопаные у большого пальца, однако на пальцах не было грязи. Ногти коротко подстрижены. Руки тонкие, жилистые, с красноватыми костяшками, как у человека, который много моет, стирает, держит чужие тела, переворачивает больных, меняет бельё и не делает вид, что уход — это молитва, а не работа.

Амелия смотрела на неё и считала.

Не деньги — пока нет.

Пользу.

Чистые руки. Привычка к порядку. Умение спорить. Не испугалась мужчины, который публично орал на неё перед лавкой. Не заплакала, не начала оправдываться перед толпой, не стала умолять. Держалась. Ошиблась только в одном: спорила там, где у неё не было власти.

Это лечилось.

Или использовалось.

— Вы идёте? — спросила Амелия.

Анна подняла взгляд.

Глаза у неё были карие, тёмные, уставшие, но живые. Не потухшие. В таких глазах часто живёт бедность, злость и привычка не ждать подарков.

— Я не привыкла идти за незнакомыми женщинами по улице, миссис…

— Дайер, — подсказала Эмма.

Анна коротко посмотрела на рыжую девушку.

— Миссис Дайер.

Амелия отметила этот взгляд. Быстрый, оценивающий. Анна не просто услышала имя — она его узнала. Значит, слухи о доме ходят достаточно широко, чтобы даже медсестра из чужой клиники держала его в голове как нечто сомнительное.

Прекрасно.

То есть нанимает она не просто работницу, а человека, который уже может считать её опасной.

— Разумная привычка, — сказала Амелия. — Но сегодня вам выбирать между незнакомой женщиной, которая предлагает работу, и знакомым мужчиной, который только что выставил вас на улицу. Взвесьте риски. Я подожду три вдоха. Дольше не обещаю, у меня дома младенцы, закупки и желание устроить революцию в отдельно взятом квартале.

Анна моргнула.

Эмма опустила голову, но Амелия увидела, как дрогнули её губы.

Вокруг продолжалась жизнь. Мужчина на крыльце, всё ещё красный от злости, стоял у двери своей маленькой клиники — узкого кирпичного дома с потемневшей вывеской, где золотыми буквами когда-то было выведено имя врача. Краска на буквах облупилась. Под окном висел фонарь с мутным стеклом. На ступенях — грязные следы, видимо, от пациентов, которых впускали через переднюю дверь, если они могли платить, и через заднюю, если могли только надеяться.

Толпа расходилась неохотно. Уличная торговка с корзиной яблок ещё задержалась, явно надеясь на продолжение скандала. Мальчишка-газетчик стоял рядом с фонарным столбом и с интересом смотрел на Амелию, как на бесплатное представление. Две женщины в тёмных шалях шептались, прикрывая рты ладонями, но глаза у них были острые, голодные до чужого падения.