Книга Цена дыхания, страница 32 – Людмила Вовченко

За это Амелия была ей благодарна.

Она вышла из детской, тихо прикрыв дверь.

В коридоре было полутемно. На стене коптила лампа, бросая жёлтый круг света на облупленную краску. Внизу звякнула посуда. Дождь всё ещё стучал по стеклу.

Дом пах иначе.

Всё ещё старо, сыро, бедово.

Но теперь в этом запахе был кипяток.

Мыло.

Работа.

И что-то ещё.

Очень слабое.

Похожее на шанс.

Амелия вернулась в кабинет, закрыла книгу умерших, положила на неё ладонь.

— Я не знаю, что ты натворила, прежняя миссис Дайер, — сказала она тихо, чтобы слышала только Эмма, а может, и никто. — Но теперь это мой дом. И если мне придётся разгребать твоё прошлое, я сделаю это. С проклятиями, списками и кипячёной водой.

Эмма стояла у двери.

— Списки уже готовы, мэм.

Амелия посмотрела на неё.

И рассмеялась.

Тихо. Устало. По-настоящему.

— Вот за это я тебя оставлю.

— Вы уже оставили.

— Не дерзи начальству.

— Да, мэм.

Но в голосе Эммы впервые появилась тонкая, почти незаметная насмешка.

Амелия услышала.

И почувствовала странное облегчение.

Живая.

Девчонка живая.

Значит, сработаемся.

Поздно вечером, когда все наконец разошлись, Амелия снова поднялась в свою комнату.

На этот раз она не падала от ужаса и не бежала на плач. Она шла медленно, держась за перила, чувствуя каждую ступеньку. Дом скрипел под ногами, но уже знакомо. За дверями спали дети, служанки, беременная Рут, уставшая Нора, ворчливая Марта, рыжая Эмма с чернильным пятном на пальце.

Снаружи шумел дождь.

В комнате её ждало зеркало.

Амелия остановилась перед ним.

Молодая женщина в тёмном платье смотрела на неё из мутного стекла. Волосы растрепались, под глазами легли тени, на рукаве пятно мыла, на манжете — чернила. Лицо было уставшее. Но уже не чужое.

Пока не своё.

Но и не совсем чужое.

— Ну что, — сказала она отражению. — Первый день реформы пережили. Уволили одну мерзавку, нашли одну умницу, приняли одну беременную, почти не убили кухарку, спасли одного мальчика и придумали, как вляпаться ещё глубже. Продуктивно.

Она расстегнула ворот платья, с трудом добралась до шнуровки.

— Завтра священник, соседка, закупки, документы и, возможно, первые попытки общества сожрать меня с гарниром.

Корсет наконец поддался.

Амелия вдохнула свободнее.

— Ничего. Подавятся.

Она легла, но не сразу закрыла глаза.

В голове выстраивались планы.

Комнаты.

Расписание.

Письма матерям.

Список умерших.

Список живых.

Проверка.

Священник.

Соседка Уилкс.

Отец Эммы — пока в дальний ящик.

Рут — осмотреть утром подробнее, питание, покой, выяснить риски.

Томми — наблюдать.

Мэри — учить.

Нору — не упустить, она может стать опорой.

Марту — приручать через кухню.

Лиззи — держать занятыми руками, иначе язык найдёт неприятности.

И главное — понять, какой сейчас год.

Она вдруг тихо фыркнула.

— Вот ведь прелесть. Я строю медицинское учреждение, не зная даты, закона и собственного возраста. Если это не управленческий талант, то я не знаю, что тогда талант.

За стеной сонно пискнул ребёнок.

Амелия прислушалась.

Тишина.

Сон.

Она закрыла глаза.

И уже почти проваливаясь, подумала:

«Дом восстановления. Посмотрим, кто кого восстановит — я его или он меня».

На этот раз сон пришёл не как провал, а как короткая передышка между двумя сражениями.

А внизу, в приёмной комнате, на столе под фарфоровой пастушкой лежал лист, на котором аккуратным почерком Эммы было написано: