Книга Цена дыхания, страница 30 – Людмила Вовченко

Эмма у окна записывала: «Комната для рожениц: матрас удалить, кровать вымыта, бельё чистое, проветривание».

Амелия вдруг остановилась и оглядела комнату.

При дневном свете, с открытым окном, с вынесенным матрасом, она выглядела жалко. Но уже не безнадёжно. Стены нужно мыть. Плесень — выводить. Шторы — снять и постирать. Кровать — переставить ближе к свету, но не на сквозняк. Нужен столик для чистых вещей. Кувшин. Таз. Отдельные тряпки. Стул для помощницы. Полка для трав и белья.

Она видела это сразу — не как мечту, а как схему.

План помещения.

Потоки.

Грязное — туда.

Чистое — сюда.

Женщина — здесь.

Ребёнок — рядом, в тепле.

Наблюдение.

Записи.

— Эмма, пиши.

Девушка подняла перо.

— Назовём эту комнату родовой.

Лиззи замерла со щёткой.

— Какой?

— Родовой. Здесь будут рожать. Не умирать от грязи, а рожать.

Нора стояла у двери и смотрела на Амелию странно.

— Мэм, раньше женщины редко оставались.

— Теперь будут.

— Это привлечёт разговоры.

Амелия повернулась.

— Нора, разговоры уже привлечены. Они сидят на крыше, свесив ноги, и плюют нам в дымоход. Вопрос не в том, будут ли говорить. Будут. Вопрос — что именно.

Нора поджала губы.

— И что вы хотите, чтобы говорили?

Амелия посмотрела на пустую кровать.

Потом на Рут, которая виднелась в коридоре с миской супа.

Потом на Эмму.

— Что сюда приходят живыми и уходят живыми.

В комнате стало тихо.

Даже Лиззи перестала скрести щёткой.

Амелия хлопнула в ладони.

— Всё, момент возвышенных чувств закончен. Работаем. Лиззи, если ты будешь тереть этот угол с такой скоростью, плесень успеет выйти замуж и родить наследников.

Лиззи фыркнула.

— Да, мэм.

К вечеру у Амелии болело всё.

Молодое тело оказалось бодрым, но не волшебным. Спина ныла от наклонов. Пальцы пахли мылом, чернилами, молоком, травами и углём. На виске пульсировала боль от напряжения. Корсет снова напоминал, что цивилизация иногда развивается в неправильную сторону.

Но дом изменился.

Не полностью.

Не сказочно.

Но заметно.

В детских стоял более свежий воздух. Пелёнки разложены по корзинам. На двери каждой комнаты Эмма прикрепила лист с именами детей и временем кормления. Мэри гордо показывала свои кривые отметки дыхания Томми. Бетси выварила столько белья, что руки у неё стали красными, но взгляд — уверенным. Нора составила список оставшихся припасов. Марта, поворчав, прокипятила молоко и даже признала, что «запах не так уж плох». Лиззи перестала огрызаться каждые пять минут и огрызалась только каждые пятнадцать, что Амелия сочла прогрессом.

Сару больше не видели.

Это было одновременно облегчением и угрозой.

Амелия не сомневалась: уволенная служанка не исчезнет из сюжета тихо. Такие люди обязательно возвращаются — с жалобой, родственником, сплетней или камнем в окно.

Ну и прекрасно.

Очередь.

Вечером Амелия снова сидела в кабинете.

На столе перед ней лежали три стопки.

Первая — дети сейчас в доме.

Вторая — письма матерей.

Третья — умершие.

Третья была самой тонкой по бумаге и самой тяжёлой по смыслу.

Эмма сидела напротив, уставшая, с чернильным пятном на пальце. Рыжие волосы выбились из чепца сильнее обычного, веснушки на бледном лице казались темнее. Она выглядела так, будто за один день стала старше на год и полезнее на десять.

— Сколько жалоб? — спросила Амелия.