Книга Цена дыхания, страница 26 – Людмила Вовченко

— Да. Полный порядок мы не успеем. Но можем показать, что он начался. Чистые комнаты. Списки. Записи. Правила. Закупки. Уволенная служанка за жестокость. Дети осмотрены. Матери в учёте. Деньги не исчезают в тумане.

Эмма тихо сказала:

— А если они спросят про тех, кто умер?

Амелия посмотрела на закрытую книгу.

Вот он.

Настоящий вопрос.

Не бельё. Не молоко. Не Сара.

Мёртвые.

Те, кто уже не вдохнёт, как Томми.

Она села медленно.

— Тогда мы скажем правду настолько, насколько сможем её пережить.

Эмма побледнела.

— Правду?

— А ты предлагаешь врать?

— Здесь все врут, мэм.

— Знаю.

— Тем, кто проверяет, тоже.

— Особенно им.

Эмма молчала.

Амелия устало потерла висок.

— Эмма, ложь хороша только тогда, когда ты знаешь все факты. Я их не знаю. Если начну врать сейчас, меня поймают на первом же повороте. Поэтому мы будем делать другое.

— Что?

— Покажем, что прежний порядок был плох, а новый введён немедленно. Не оправдываться. Исправлять. Это иногда работает даже с самыми тупыми комиссиями.

— А если не сработает?

Амелия посмотрела на неё.

— Тогда будем искать человека, которому выгодно, чтобы мы не закрылись.

Эмма замерла.

— Кого?

Амелия задержала на ней взгляд.

— Например, твоего отца.

Тишина.

Эмма резко встала.

— Нет.

Одно слово.

Жёсткое.

С неожиданной силой.

Амелия не двинулась.

— Сядь.

— Нет, мэм.

— Эмма.

— Я не буду просить его.

Голос дрожал, но не ломался.

Вот теперь Амелия увидела не тихую помощницу, а девушку, которую когда-то, возможно, отправили подальше с деньгами и инструкцией не напоминать о себе. Девушку, которая научилась читать, слушать и молчать, но не простила.

Амелия подняла ладонь.

— Спокойно. Я не сказала «иди и проси». Я сказала: если понадобится, мы будем думать о людях, которым выгодно. Это разные вещи.

Эмма дышала часто.

Амелия смягчила голос:

— Я не трогаю эту тему без твоего согласия. Сейчас. Но если дом начнут закрывать, если детей захотят раскидать неизвестно куда, если нас прижмут так, что выбора не останется, ты должна понимать: связи — это тоже инструмент.

Эмма смотрела на неё с болью и злостью.

— Для него я ошибка.

— Для многих мужчин дети — последствия их плохой памяти, — сухо сказала Амелия. — Это не делает детей ошибками.

Эмма моргнула.

Потом медленно села.

Не потому, что успокоилась.

Потому что услышала.

— Ты не обязана любить его, — сказала Амелия. — И не обязана прощать. Но однажды мы можем использовать его чувство вины, гордость, страх скандала или всё сразу. Это не просьба. Это тактика.

Эмма смотрела на стол.

— Вы говорите страшные вещи.

— Я вчера оживляла младенца в доме, где детям давали настой, чтобы они не мешали. Страшные вещи уже здесь, Эмма. Я просто предлагаю выбрать, кто ими будет пользоваться.

Девушка молчала долго.

Потом кивнула.

Едва заметно.

— Хорошо.

— Пока ничего не делаем, — сказала Амелия. — Просто держим в уме.

— Да, мэм.

— И хватит этого «мэм» через каждое слово. У меня от него чешется характер.

Эмма подняла взгляд, растерянная.

— А как мне…

Амелия осеклась.

Вот тут опасно.

Сказать «Амелия»? Для служанки? В викторианской Англии? Она ещё не настолько хорошо знала границы.

— Пока оставим, — решила она. — Но мысленно сокращай.

Эмма снова почти улыбнулась.

В этот момент в дверь постучали.

Нора вошла без приглашения, но с таким лицом, что Амелия не стала делать замечание.