Книга Цена дыхания, страница 25 – Людмила Вовченко

Амелия наблюдала исподтишка.

Худая. Недокормленная? Возможно. Но не истощённая. Руки с мозолями. Ногти чистые. На запястье старый синяк, уже желтеющий.

— Кто тебя ударил? — спросила Амелия.

Эмма замерла.

— Что?

Амелия кивнула на запястье.

— Синяк.

Эмма машинально прикрыла руку.

— Ничего. Ударилась.

— О чью руку?

Марта у очага перестала двигаться.

Эмма опустила глаза.

— Сара схватила. Позавчера. Я сказала, что нельзя оставлять Лили мокрой.

Амелия медленно положила хлеб.

— Сара.

— Она уже ушла, мэм.

— Как предусмотрительно с её стороны.

Эмма сказала тихо:

— Вы не знали.

Это прозвучало не как оправдание. Как проверка.

Амелия посмотрела на неё.

Врать? Прямо? Сказать «я многое не знала»? Это почти правда. Слишком почти.

— Теперь знаю, — ответила она.

Эмма кивнула.

Приняла.

Пока.

После еды они вернулись в кабинет.

Амелия составила первый грубый план на листе бумаги, а Эмма записывала аккуратно.

Первое: дети.

Каждый — имя, возраст, состояние, кормление, сон, выделения, кожа, дыхание.

Второе: дом.

Чистота, проветривание, бельё, вода, молоко, отдельная посуда.

Третье: персонал.

Нора — старшая по дому, если не предаст. Бетси — прачечная и бельё. Мэри — наблюдение за детьми, учить считать и записывать. Лиззи — полы и помощь, смотреть, не сорвётся ли в дерзость. Марта — кухня, молоко, питание.

Эмма — записи, связь, наблюдение, помощница при Амелии.

Четвёртое: прошлое.

Книги. Письма. Деньги. Жалобы. Матери. Дети.

Пятое: будущее.

И вот тут Амелия остановилась.

Будущее.

Смешное слово для женщины, которая вчера умерла, а сегодня сидит в чужом кабинете и планирует реформу викторианского дома младенцев.

— Мэм? — тихо сказала Эмма.

Амелия подняла взгляд.

— Нужно название.

— Название?

— То, чем это место будет теперь. Нельзя прийти к проверке и сказать: «Здравствуйте, мы больше не ужас, мы пока думаем». Нужно звучать прилично.

Эмма задумалась.

— Дом призрения?

— Слишком похоже на место, где людей складывают до смерти.

— Дом для младенцев?

— Слишком честно и слишком опасно.

— Приют?

— Тогда придут смотреть как приют.

Амелия встала, прошлась по кабинету.

За окном прошёл мальчишка с газетами, выкрикивая что-то о парламенте и ценах. Колёса экипажа ударили по камню. Серый свет лёг на стол, на книгу записей, на письма с женским страхом.

— Не приют, — сказала Амелия. — Приют — это конец пути. А мне нужен промежуточный пункт. Роды. Восстановление. Временный уход. Устройство детей. Женщины, которым нужно исчезнуть на месяц и не умереть от грязи и стыда.

Эмма смотрела на неё широко раскрытыми глазами.

— Такого нет.

— Вот именно.

Амелия остановилась.

— Значит, будет.

Она взяла перо, сама, несмотря на кривизну линий, и написала крупно:

«Дом материнского восстановления и младенческого попечения».

Посмотрела.

Скривилась.

— Звучит так, будто это придумал чиновник после несвежей рыбы.

Эмма очень осторожно сказала:

— Зато прилично.

— Прилично, но хочется уснуть на третьем слове. Ладно. Для бумаг сойдёт. Для людей будем говорить проще: дом восстановления.

Эмма записала.

— Дом восстановления, — повторила она.

И от этих слов в комнате будто стало чуть больше воздуха.

Амелия оперлась о стол.

— Нам нужно быстро сделать так, чтобы при проверке они увидели не прошлое, а переход.

— Переход?