Книга Цена дыхания, страница 22 – Людмила Вовченко

Они начали с детских.

Первая комната — та самая, где вчера был Томми. После утренней суеты она выглядела лучше, но Амелия видела не «лучше», а «сколько ещё исправлять».

Два окна, одно открывалось плохо. Подоконник в старой краске, местами вздувшейся от сырости. Шесть колыбелек, слишком близко. Матрасики набиты чем-то вроде конского волоса или соломы, часть влажновата. Пол досчатый, щели тёмные. У камина сушились пелёнки — это она запретила сразу.

— Не у огня над детьми. Дым, пыль, запах. Сушить в прачечной или на верёвках, если погода позволяет.

Мэри, сидевшая возле Томми, вскочила.

— Да, мэм.

У Мэри были красные глаза, но ребёнок рядом с ней дышал ровнее. Она записывала палочками на листке — вдохи, как могла. Неровно, смешно, но записывала.

Амелия взяла лист.

— Это что?

Мэри вся сжалась.

— Я… я не очень хорошо пишу, мэм.

На бумаге были кривые черточки группами.

Амелия посмотрела на Мэри. Потом на Томми.

— Зато считаешь.

Мэри моргнула.

— Да, мэм.

— Значит, годишься.

У девушки лицо вдруг стало таким, будто ей дали не похвалу, а кусок хлеба после голода.

Амелия отвернулась первой.

Нельзя слишком размягчаться. Люди цепляются за это и начинают ждать чуда. А чудес у неё не было. Только система, злость и руки.

Во второй детской было хуже.

Комната меньше, воздух тяжелее, в углу — следы плесени. Там стояли две колыбели и старая кровать, на которой, как объяснила Эмма, иногда спала женщина после родов, если не могла сразу уйти.

Амелия остановилась на пороге.

Запах ударил в лицо: сырость, старый матрас, молоко, пот.

Она медленно повернулась к Эмме.

— Здесь лежат женщины после родов?

— Иногда.

— На этом?

— Да, мэм.

Амелия подошла к кровати, нажала ладонью на матрас. Сыроватый. Комковатый. Простыня хоть и сменённая, но сама постель старая, пропитанная всем, чем не должна быть пропитана.

В голове вспыхнули слова: инфекция, послеродовая горячка, сепсис, кровотечение, слабость, грязные руки, грязное бельё.

Она слышала за спиной дыхание Эммы.

— Сжечь, — сказала Амелия.

— Мэм?

— Матрас. Если нельзя сжечь — вынести. Но лучше сжечь.

— Это дорого.

Амелия повернулась.

— А похороны дешевле?

Эмма побледнела.

— Нет, мэм.

— Тогда запомни первое правило нашего нового дома: дешевле предупредить, чем хоронить. Хотя я подозреваю, что в этой эпохе это звучит как опасная ересь.

— Нового дома? — тихо спросила Эмма.

Амелия замерла.

Слова вырвались сами.

Новый дом.

Не ферма младенцев. Не грязная передержка. Не место, куда приносят и забывают.

Дом.

Где можно родить.

Восстановиться.

Оставить ребёнка временно.

Или найти ему семью.

Не идеальный мир. Не сказка. Не бесплатное спасение всех на свете.

Но хотя бы место, где смерть не входит в расходы.

— Да, — сказала Амелия. — Нового.

Эмма смотрела на неё так, будто пыталась понять, верить или нет.

— Какого?

Амелия оглядела комнату.

Старый матрас. Плесень. Щель в окне. Тёмный угол. Кровать, где женщина могла умереть просто потому, что никому не пришло в голову вымыть руки.

Она почувствовала, как в ней снова поднимается та самая упрямая, почти злая энергия.

— Такого, где женщина после родов не лежит на гнилой подстилке, как мешок картошки. Где ребёнка не поят неизвестной дрянью, чтобы он не мешал. Где каждая тряпка знает кипяток ближе, чем молитву. Где если кто-то говорит «они всё равно умирают», он вылетает на улицу раньше, чем успеет закончить фразу.