Книга Успокоительный сбор. Хмель для лютого, страница 70 – Екатерина Мордвинцева

— Серьезнее не бывает, — ответил он. — Я хочу, чтобы ты выбрала меня добром. Не из страха. Не из жалости. Не из привычки. А потому что сама захочешь остаться.

— А если я не захочу?

— Тогда лети в Лиссабон. Или куда захочешь. Я не буду искать. Я не буду держать. Клянусь хмелем.

Он смотрел на меня. Ждал. В его глазах не было надежды — была только усталость и какая-то странная нежность. Как будто он прощался.

Я сжимала билеты в руках и ничего не понимала.

Моя ложь. Его правда. Билеты в Лиссабон.

— Почему ты это делаешь? — спросила я.

— Потому что я люблю тебя, — сказал он просто. — Первый раз в жизни люблю. И я понял, что любовь — это не клетка. Это открытая дверь. А ты сама решишь — войти или выйти.

Я смотрела на него. На его черные глаза, на шрам на скуле, на татуировку с хмелем, которая виднелась из-под ворота рубашки. И чувствовала, как внутри меня что-то трещит.

Лед.

Мой лед, который я строила годами.

Он трещал под напором его дурацкой, неправильной, жестокой любви.

— Илья, — сказала я.

— Да?

— Я не знаю, что сказать.

— Ничего не говори, — ответил он. — Подумай. У тебя есть два дня.

Он встал, ушел в комнату.

Я осталась на балконе, сжимая билеты в Лиссабон, и чувствовала, как по щекам текут слезы.

Я плакала от облегчения. От страха. От того, что моя ложь стала правдой.

Я больше не хотела уходить.

И это было страшнее всего, что он мог со мной сделать.

Ночью я не спала.

Лежала рядом с ним, смотрела на его лицо — спокойное, почти детское во сне. Он не храпел, не ворочался. Спал на спине, положив руку мне на талию — привычка, которую я не замечала, пока не решила уйти.

Я думала.

О Лиссабоне. Об океане. О свободе, которая была так близка.

И о нем.

Если я уеду — что дальше? Мама, Питер, работа в кофейне. Вечера одной. Сны без него. Запах хмеля, который будет сниться каждую ночь. И билеты, которые я сохраню как напоминание о том, что могла остаться.

Если останусь — что дальше? Он. Его мир. Его опасная, темная любовь. Хмель. Татуировки. И страх, что однажды он передумает, вышвырнет меня, и я останусь ни с чем.

Выбор между безопасным одиночеством и опасной любовью.

Я выбрала опасность.

Утром, когда он проснулся, я поцеловала его первая. Долго. Горячо. Так, как будто он был воздухом, без которого я не могу дышать.

— Ты решила? — спросил он, отстраняясь.

— Да, — сказала я.

— Что?

— Я не полечу в Лиссабон.

— Почему?

— Потому что мой хмель здесь. — Я коснулась его татуировки на ребрах. — Потому что ты — мой хмель. Горький, колючий, пьянящий. Я не хочу от него избавляться.

Он смотрел на меня долго. Потом улыбнулся — впервые за все время, что мы были вместе, настоящей улыбкой. Не кривой, не насмешливой. Простой. Человеческой.

— Спасибо, — сказал он.

— Не за что, — ответила я.

Я солгала?

Или сказала правду?

Я уже не понимала.

Я знала только одно: хмель внутри меня вырос настолько, что вырвать его с корнем было бы смертельно.

Для нас обоих.

Через неделю я позвонила маме.

— Мам, — сказала я. — Я вышла замуж.

— За кого? — спросила она. Голос ее был спокойным — она ждала этого звонка? Знала?

— За Илью. Архипова.

— Того самого? — Она не уточняла. Она знала.

— Да.

— Ты счастлива?

Я посмотрела на Илью — он стоял на кухне, варил кофе, и хмель на его ребрах виднелся из-под футболки, когда он тянулся за чашкой.