Книга Успокоительный сбор. Хмель для лютого, страница 68 – Екатерина Мордвинцева

— Не заговаривай мне зубы, — сказала она. — Я все равно тебя ненавижу.

— Знаю, — улыбнулся я. — Но ты меня спасаешь. И это важнее ненависти.

Она встала, пошла на кухню. Я смотрел, как она наливает себе чай — хмельной, конечно. Как ее рука дрожит, когда она подносит чашку к губам. Как она кусает губу, когда боль в плече напоминает о себе.

— Полина, — позвал я.

— Мм?

— Что бы ты делала, если бы я отпустил тебя сегодня?

Она задумалась.

— Уехала бы к маме, — сказала она. — Рассказала бы ей все. Поплакала. Попросила прощения за то, что не сказала раньше.

— А потом?

— А потом вернулась бы, — тихо сказала она. — Потому что без тебя я уже не могу. Как без хмеля.

Я подошел к ней, обнял — осторожно, не задевая раненое плечо. Она не отстранилась.

— Ты мой хмель, Полина, — сказал я ей в макушку. — И я не отпущу тебя. Никогда.

— Знаю, — ответила она.

И я почувствовал, как ее рука — здоровая, левая — обвила мою талию.

Впервые за все время.

Сама.

Без принуждения.

Хмель вьется.

Я решила играть.

Это случилось не в один день. Мысль зрела медленно, как хмель на стебле — сначала маленькая завязь, потом тяжелая шишка, готовая упасть и опьянить. Я поняла, что ненависть не работает. Отчаянные побеги не работают. Снотворное в чае не работает. Он непробиваем.

Значит, нужно заходить с другой стороны.

Я вспомнила, чему учила меня мать: «Если хочешь получить от мужчины то, что тебе нужно, заставь его думать, что это его идея». Илья хотел, чтобы я его любила. Или хотя бы делала вид. Он хотел, чтобы я целовала его первой, шептала ласковые слова, гладила его татуировки. Он хотел, чтобы я была его хмелем — не только на коже, но и в душе.

Я могла дать ему это.

Ненастоящее. Искусственное. Как сахарозаменитель в чае — сладко, но не то.

Я буду играть любовь. А когда он расслабится, когда поверит, что я смирилась и полюбила, — тогда я уйду. В Питер. К маме. В свою жизнь, которую он украл.

План был простым. И жестоким.

Но я не знала, что самый жестокий человек в этой истории — я сама.

Первый поцелуй я подарила ему через три дня после того, как он отпустил моего отца.

Мы сидели на диване, смотрели какой-то старый фильм — он включил, чтобы отвлечь меня от боли в плече. Раненое плечо ныло, но уже не сильно — повязку обещали снять через неделю. Я сидела рядом с ним, чувствуя тепло его тела, запах хмеля от его татуировки — свежей, еще не до конца зажившей.

Он не прикасался ко мне. После того случая с пистолетом он стал осторожным — боялся сделать больно, боялся, что я сломаюсь. Он смотрел на меня с какой-то новой нежностью, от которой мне хотелось плакать. Потому что эта нежность была настоящей. А моя — нет.

Я повернулась к нему, взяла его лицо в ладони.

— Илья, — сказала я.

— Мм?

— Поцелуй меня.

Он удивился. Я видела это по его глазам — черным, как ночь, в которых вдруг зажглась искра надежды.

— Ты серьезно?

— Я никогда не была серьезнее, — солгала я.

Я поцеловала его первой.

Медленно, нежно, как целуют любимого человека, которого боишься потерять. Я вложила в этот поцелуй всю свою боль, всю свою злость, всю свою тоску по свободе. Он не знал, что эти чувства — не о нем. Он принял их на свой счет.

Когда я отстранилась, его глаза были влажными.

— Что это было? — спросил он хрипло.