Книга Успокоительный сбор. Хмель для лютого, страница 66 – Екатерина Мордвинцева

Я приехал к Верещагину через час.

Он был дома. Сидел в своем кабинете, пил коньяк, смотрел телевизор. Увидел меня, побледнел, но не встал.

— Живой, — сказал он. — Я слышал, ты жив.

— А дочь? — спросил я, закрывая дверь. — О дочери ты подумал?

— Дочь? — он усмехнулся. — Ты забрал ее. Она твоя забота.

— Она ранена, — сказал я, подходя ближе. — В плечо. Твой киллер стрелял в меня, но попал в нее. Она могла умереть.

Он побледнел еще сильнее. Глаза расширились.

— Я не… я не приказывал стрелять в нее, — прошептал он. — Я сказал — только в тебя.

— Киллер не разбирает, — сказал я. — Киллер стреляет. А ты заказал выстрел. Ты — убийца своей дочери.

Я вытащил пистолет.

— Нет, — прошептал Верещагин. — Илья, нет. Я не хотел. Я не знал.

— Ты знал, — сказал я. — Ты знал, что она будет рядом. Ты знал, что она может пострадать. Тебе было плевать. Тебе важно было только твое дело, твои деньги, твоя шкура.

Я взвел курок.

Дверь открылась.

— Не надо, — сказала Полина.

Она стояла на пороге. Бледная, с перевязанным плечом, в больничной рубашке, поверх которой был накинут мой пиджак. В руке — пистолет. Мой запасной, который она нашла в машине? Или который дал Палыч? Не важно.

— Полина, — сказал я. — Уйди.

— Нет, — ответила она. — Я не дам тебе убить его.

— Он стрелял в тебя.

— Он стрелял в тебя, — поправила она. — Я просто оказалась на линии огня. Это не покушение на меня. Это покушение на тебя. И твоя месть не вернет мне здоровье.

— Я не ради мести, — сказал я. — Я ради того, чтобы он больше никогда не посмел.

— Он не посмеет, — сказала Полина. — Я позабочусь.

Она подошла к отцу. Тот сидел, вжавшись в кресло, дрожал как осиновый лист.

— Папа, — сказала она. — Ты дурак. Ты продал меня, чтобы спасти себя. А теперь пытаешься убить человека, который меня защищает. Не потому что он хороший, а потому что без него у меня ничего нет.

— Дочка, — прошептал он. — Я не хотел…

— Ты много чего не хотел, — сказала она. — Ты не хотел уходить от нас. Не хотел бросать маму. Не хотел, чтобы я выходила за него. Но ты сделал это. Все это. И теперь, когда ты чуть не убил меня, ты говоришь «не хотел»? Поздно.

Она повернулась ко мне.

— Илья, убери пистолет.

— Нет, — сказал я.

— Убери, — повторила она. — Или я выстрелю.

— В кого?

— В себя.

Я замер.

— Ты блефуешь, — сказал я.

— Я не блефую никогда, — ответила она моими словами. — Ты сам меня научил.

Она поднесла пистолет к своему виску.

— Если ты тронешь его — я убью себя. Вдвоем мы останемся ни с чем. Ты — без меня, я — без него, он — без жизни. Игра не стоит свеч, Илья.

Я смотрел на нее. На ее бледное лицо, на перевязанное плечо, на руку с пистолетом, которая не дрожала. Она была серьезной. Я видел это по ее глазам — серо-зеленым, холодным, как хмель в зимнем саду.

— Ты не сделаешь этого, — сказал я, но в голосе уже не было уверенности.

— Сделаю, — сказала она. — Я скорее умру, чем позволю тебе стать убийцей моего отца. Даже если он это заслужил.

— Он заслужил, — сказал я.

— Это не тебе решать.

Мы смотрели друг на друга. Между нами — пистолет у ее виска, пистолет в моей руке, и отец, сжавшийся в кресле, как затравленный зверь.

Я выдохнул.

— Хорошо, — сказал я и опустил пистолет.

— Обещай, что не тронешь его, — сказала она.

— Обещаю, — ответил я.