Книга Успокоительный сбор. Хмель для лютого, страница 64 – Екатерина Мордвинцева

Я задумалась.

— Раньше — да, — ответила я честно. — В первый же день.

— А сейчас?

— Не знаю, — сказала я. — Я привыкла. К этой квартире. К запаху хмеля. К тебе.

— К тебе — это хорошо или плохо?

— Не знаю, — повторила я. — Может, и то, и другое.

Он кивнул, как будто ждал этого ответа.

— А если бы я тебя отпустил? Прямо сейчас? Что бы ты сделала?

Я положила книгу.

— Ты не отпустишь.

— А если?

— Тогда я собрала бы рюкзак и поехала в Питер. К маме. Рассказала бы ей, что вышла замуж за бандита. Поплакала бы. Поспала бы в своей старой комнате. А через неделю, наверное, вернулась бы.

Он поднял бровь.

— Вернулась?

— Да. — Я не верила своим словам, но они лились сами собой. — Потому что здесь хмель. И потому что ты не дал мне умереть, когда я болела. И потому что я не дала умереть тебе. Мы теперь связаны, Илья. Не только контрактом, не только свадьбой. Хмелем.

— Ты говоришь как моя бабка, — усмехнулся он.

— Может, это комплимент.

— Это правда.

Он допил чай, поставил чашку.

— Я не отпущу тебя, — сказал он. — Даже если ты захочешь уйти. Но я хочу, чтобы ты знала: если однажды ты скажешь, что уходишь по своей воле, без принуждения, без страха — я открою дверь сам.

— Ты блефуешь, — сказала я.

— Я не блефую никогда, — ответил он. — Запомни.

Он встал, пошел в спальню. Через минуту я услышала, как он включил душ.

Я сидела на кухне, смотрела на остывший чай в своей чашке и понимала, что он прав. Я не уйду. Не потому что не могу. А потому что не хочу.

Хмель вьется там, где его не сеяли. Он вьется и в моей груди.

И я не знала, как остановить это.

Утром, когда я проснулась, его не было в постели.

Я села, огляделась. На прикроватной тумбочке стояла чашка с хмельным чаем — горячим, свежезаваренным. И записка.

«Уехал по делам. Вернусь вечером. Пей чай. Спасибо, что не дала умереть. Твой хмель».

Я взяла чашку, сделала глоток. Горько. Терпко. Как он.

Я больше не ненавидела этот вкус.

Я боялась, что начинаю его любить.

Я должен был предвидеть.

В моем деле предвидение — это вопрос жизни и смерти. Ты должен просчитывать каждого врага, каждую угрозу, каждую возможность удара в спину. Я просчитал Верещагина. Я думал, что он сломлен, что он боится, что он не посмеет. Я ошибся.

Старый дурак решил, что может вернуть то, что потерял. Что если убрать меня — бизнес вернется к нему, дочь освободится, жизнь наладится. Он забыл только одно: если убрать меня, его дочь останется без защиты. И без мужа. И без денег. И без будущего.

Но старикам свойственно забывать.

Покушение случилось в четверг, в семь вечера. Мы с Полиной возвращались из ресторана — я хотел вывести ее в люди, показать, что она не пленница, а хозяйка. Она была в темно-синем платье, волосы распущены. Красивая. Спокойная. Почти счастливая.

— Завтра я хочу съездить в Питер, — сказала она в машине. — Навестить маму.

— Нет, — ответил я.

— Почему?

— Потому что еще не время.

— Когда будет время?

— Когда я скажу.

Она замолчала, отвернулась к окну. Я знал, что она злится, но не мог рисковать. Ее мать — единственный человек, который мог бы настроить Полину против меня окончательно. Я не был готов к этой битве.

Мы въехали во двор. Охрана — два человека у подъезда, один на парковке. Все как обычно.

Я вышел из машины, подал руку Полине. Она вышла, не глядя на меня, поправила платье.