Книга Успокоительный сбор. Хмель для лютого, страница 67 – Екатерина Мордвинцева

— Поклянись.

— Клянусь хмелем, — сказал я. — Клянусь татуировкой на ребрах. Клянусь твоей жизнью. Я не трону твоего отца.

Она опустила пистолет. Сделала шаг назад, пошатнулась — сказалась потеря крови, слабость. Я подхватил ее.

— Ты дура, — сказал я. — Настоящая дура.

— Я знаю, — ответила она. — Но это моя семья. Даже такая.

Я посмотрел на Верещагина. Он сидел, уткнувшись лицом в ладони, и плакал — тихо, мерзко, как плачут предатели, когда их ловят на лжи.

— Убирайся из Москвы, — сказал я ему. — Сегодня же. Уезжай в Питер, или в Тверь, или куда хочешь. Но чтобы я тебя не видел. Если увижу — забуду о клятве.

Он закивал, вскочил, выбежал из кабинета.

Мы остались вдвоем.

Я держал Полину, чувствовал, как она дрожит — от слабости, от напряжения, от всего, что произошло.

— Ты могла умереть, — сказал я.

— Но не умерла, — ответила она.

— Если бы ты выстрелила в себя…

— Я бы не выстрелила, — призналась она. — Я блефовала. Но ты не знал.

Я усмехнулся.

— Умная девочка.

— Женщина, — поправила она.

— Женщина, — согласился я. — Моя женщина.

Она не ответила. Но не отстранилась.

Я привез ее домой — в нашу квартиру. Уложил в кровать, принес хмельной чай. Она пила маленькими глотками, глядя в стену.

— Ты злишься? — спросила она.

— Да, — честно ответил я.

— На меня?

— На тебя — нет. На себя — да. Я не уберег тебя.

— Ты не можешь уберечь меня от всего, Илья. Я не вещь в сейфе. Я живой человек.

— Знаю, — сказал я. — Но я хотел бы запереть тебя в сейфе. Чтобы с тобой ничего не случилось.

— Тогда я задохнусь, — сказала она.

— Лучше задохнуться, чем быть убитой, — сказал я.

— Это тебе решать? — спросила она, глядя на меня.

Я промолчал.

Она допила чай, поставила чашку.

— Илья, — сказала она.

— Да?

— Ты впервые уступил. В жизни. Не врагу. Не обстоятельствам. Мне.

— Да, — кивнул я.

— Почему?

— Потому что хмель в моей крови кричит о тебе, — сказал я. — Громче, чем я сам. Громче, чем моя ярость. Громче, чем желание убить.

— Это любовь? — спросила она.

— Я не знаю, что это, — ответил я. — Я никогда не любил. Но если любовь — это когда ты готов отпустить убийцу своей женщины только потому, что она просит, — значит, да. Это любовь.

Она отвернулась.

Я лег рядом, не касаясь. Смотрел на ее затылок, на рыжие волосы, рассыпанные по подушке.

— Полина, — сказал я.

— Что?

— Спасибо, что не дала мне убить его.

— Я не для тебя старалась, — ответила она.

— Знаю, — сказал я. — Для себя. Чтобы не жить с грузом.

— Да.

— Ты сильная, — сказал я. — Сильнее меня.

— Не льсти, — ответила она.

— Я не лещу. Я говорю правду. Я не умею льстить.

Она замолчала. Через минуту я услышал, как ее дыхание стало ровным — она уснула.

Я лежал и смотрел в потолок. В моей груди, под татуировкой с хмелем, пульсировала боль. Не физическая. Другая.

Я впервые уступил. Не из слабости. Из страха потерять.

И понял, что отныне она — моя главная слабость.

Мой хмель.

Моя погибель.

И мое спасение.

Утром она проснулась от того, что я гладил ее по голове.

— Ты не спишь? — спросила она хриплым голосом.

— Не сплю.

— Опять?

— Опять. Думаю.

— О чем?

— О тебе.

Она села, поморщилась от боли в плече.

— Что именно?

— О том, что ты стала моей совестью, — сказал я. — Раньше я не знал, что это такое. Совесть. Я думал, это слабость. Теперь понимаю — это сила.