Книга Успокоительный сбор. Хмель для лютого, страница 69 – Екатерина Мордвинцева

— Подарок, — ответила я. — За то, что отпустил отца.

— Я не отпускал его ради подарков.

— Знаю. — Я провела пальцем по его шраму на скуле. — Я дарю, потому что хочу. Потому что ты этого заслужил.

Ложь.

Ложь была горькой на языке, как хмель без меда. Но я научилась ее не замечать.

С этого дня я начала играть.

Я целовала его первой.

Каждое утро — легкий поцелуй в щеку, пока он еще спит. Каждый вечер — долгий, томный, перед сном. Я ласкала его татуировку с хмелем — водила пальцами по выпуклым линиям, по шершавой коже, по еще чувствительным рубцам.

— Тебе не больно? — спросила я однажды.

— С тобой — нет, — ответил он.

Я шептала ласковые слова.

«Ты сегодня хорошо выглядишь». «Я скучала, пока тебя не было». «У тебя мягкие руки, Илья. Странно для убийцы».

Он верил. Каждому слову, каждому жесту, каждому взгляду. Он, который не верил никому, верил мне. Потому что хотел верить.

Я гладила его по голове, когда он засыпал. Я прижималась к его спине ночью, хотя внутри все сжималось от отвращения. Я смеялась его шуткам, которые не были смешными. Я слушала его рассказы о прошлом — о бабке, об интернате, о первой пуле — и делала вид, что мне интересно.

Иногда мне казалось, что я сойду с ума. Что эта ложь пропитает меня насквозь, и я перестану понимать, где заканчивается игра и начинается я.

— Ты изменилась, — сказал он однажды за завтраком.

— В лучшую сторону? — спросила я, намазывая масло на тост.

— Не знаю, — ответил он. — Ты стала мягче. Теплее. Как хмельной чай с медом.

— Может, я просто привыкла, — сказала я.

— Может, ты начинаешь меня любить, — сказал он.

Я посмотрела на него. В его глазах была надежда — такая отчаянная, такая детская, что у меня защемило сердце.

— Может быть, — ответила я.

И это была самая страшная ложь из всех.

Однажды вечером он пришел домой раньше обычного.

Я сидела на балконе, пила хмельной чай и смотрела на город. Огни, машины, суета — я была частью этого мира и одновременно запертой в золотой клетке, из которой не хотела вылетать. Потому что боялась, что на воле у меня не будет даже этой клетки.

— Полина, — сказал он, выходя на балкон. — Нам нужно поговорить.

Я повернулась. Его лицо было серьезным, но не мрачным.

— О чем?

— О твоем отце. О компроматах. О твоей свободе.

Я замерла.

— Что ты сделал?

Он сел рядом, взял мою руку. Я не вырвала — игра требовала жестов.

— Я уничтожил все бумаги, — сказал он. — Все доказательства. Видео, подписи, переводы. Сжег в камине. Своими руками.

Я не верила своим ушам.

— Зачем?

— Чтобы ты знала: ты свободна. Если захочешь уйти — никто не посадит твоего отца. Никто не тронет твою мать. Я не буду тебя преследовать.

— Ты блефуешь, — сказала я.

— Я не блефую никогда, — ответил он. — Ты сама меня этому научила.

Он достал из кармана конверт, протянул мне.

— Что это?

— Открой.

Я открыла. В конверте были два билета. Самолет. Москва — Лиссабон. На послезавтра.

— Я подкинул их на случай, — сказал он. — Если захочешь уйти. Если выберешь не меня.

Я смотрела на билеты. Лиссабон. Португалия. Океан. Свобода.

Моя игра привела к этому? Я врала, притворялась, целовала, ласкала — и добилась того, что он отпустил меня? Это был финал? Я могла уйти. Прямо сейчас. Сегодня.

Почему же я не чувствовала радости?

— Ты серьезно? — спросила я. Голос дрожал.