Книга Успокоительный сбор. Хмель для лютого, страница 71 – Екатерина Мордвинцева

— Да, — сказала я. — Наверное.

— Этого достаточно, — ответила мама. — Будь счастлива. И пей хмель. Он лечит.

Она положила трубку.

Я стояла с телефоном в руке и чувствовала, как по щекам текут слезы. Не горькие. Не сладкие. Хмельные.

Илья подошел, обнял, поцеловал в макушку.

— Все хорошо, — сказал он.

— Да, — ответила я. — Все хорошо.

Я врала ему.

Врала маме.

Врала себе.

Моя ложь стала горьким хмелем для нас обоих.

Но, может быть, в этой горечи было что-то настоящее.

Я узнал об этом в среду, в час ночи.

Палыч принес мне распечатку. Не письма, не сообщения — перехват. Она была умной, моя Полина. Не пользовалась телефоном, не писала в мессенджеры. Она передала записку через горничную — ту, что приходила убираться три раза в неделю. Женщина была старой, с добрым лицом, и понятия не имела, что в конверте.

Конверт лежал на моем столе. Я вскрыл его, прочитал.

«Макс. Я решилась. Жди на границе, как договаривались. 15-го, вечер. Я приеду на такси. Если не получится — не жди. Я найду другой способ. П.»

Макс.

Я знал это имя. Полина рассказывала о нем — нехотя, обрывками. Бывший парень. Студент. Живет в Питере. Они расстались за год до того, как ее отец втянул меня в свою жизнь. Он был с ней два года. Он целовал ее, держал за руку, спал с ней.

Он был живым напоминанием о том, чего у меня с ней никогда не будет.

Он ждал на границе. На границе с чем? С Финляндией? С Беларусью? Не важно. Важно было то, что она собиралась бежать. И не одна. С ним.

Я перечитал записку три раза. Каждое слово впивалось в меня, как колючка хмеля — остро, больно, глубоко.

«Макс. Я решилась».

На что? Уйти от меня? Оставить меня?

Она целовала меня первой. Шептала ласковые слова. Гладила мою татуировку. Она сказала, что не полетит в Лиссабон. Она осталась. Добровольно. Или притворно?

Притворно.

Все это время она играла.

Меня — Илью Архипова, который просчитывал врагов на десять ходов вперед, — обыграла девчонка с рыжими волосами и серо-зелеными глазами. Она целовала меня, а сама планировала побег. Она шептала: «Ты мой хмель», — а сама писала записки своему Максу.

Ярость накрыла меня с головой, как холодная волна.

Я встал, вышел из кабинета. Палыч что-то говорил — я не слышал. Я прошел в спальню. Она спала. Свернувшись калачиком, на моей подушке, в моей футболке. Красивая. Беззащитная. Лживая.

Я смотрел на нее, сжимая кулаки. Ногти впивались в ладони, оставляя кровавые следы.

— Просыпайся, — сказал я.

Она не шевельнулась.

— Просыпайся, — повторил я громче, схватил ее за плечо — не то, которое болело, другое. Дернул.

Она открыла глаза. Сонные, мутные. Потом в них мелькнул страх — когда она увидела мое лицо.

— Что случилось? — спросила она.

— Ты знаешь, что случилось, — сказал я. — Вставай. Одевайся. Мы едем.

— Куда?

— В сад. К твоему отцу.

— Зачем?

— Увидишь.

Мы ехали молча.

Она сидела на пассажирском сиденье, сжимая руками ремень безопасности. На ней была моя куртка — теплая, черная, слишком большая. Волосы растрепаны, глаза напуганы. Но она не спрашивала. Она знала, что я что-то узнал. Она ждала.

Я привез ее в дом отца. Не в сам дом — в сад. Тот самый, где она пыталась сбежать в первую ночь. Хмель разросся еще сильнее — он душил засохшие деревья, обвивал заборы, лез на крышу сарая. Шишки висели тяжелыми гроздьями, пахли горечью и смертью.