Книга Успокоительный сбор. Хмель для лютого, страница 73 – Екатерина Мордвинцева

Я посмотрел на свою руку — все еще сжатую в кулак, дрожащую от напряжения. Потом перевел взгляд на хмелевые стебли, оплетающие засохшее дерево.

И ударил по ним.

Не ее — по стеблям. Кулаком, с размаху, в самую гущу колючек.

Хмель обвил мою руку, впился в кожу тысячами маленьких игл. Боль была резкой, горячей, обжигающей. Я чувствовал, как кровь течет по пальцам, капает на землю, смешивается с росой.

— Илья! — крикнула она. — Ты что делаешь?

— Лечусь, — ответил я. — Хмелем.

Я рванул руку — стебли порвались, оставив на коже глубокие царапины. Кровь текла сильнее. Я смотрел на нее и чувствовал, как боль заглушает ярость. Как хмель входит в кровь — не через чай, а через раны. И лечит.

— Ты сумасшедший, — прошептала она.

— Я знаю, — ответил я. — Но я твой сумасшедший. И ты — мой хмель. Даже когда хочешь уйти. Даже когда плюешь мне в лицо.

Я подошел к ней, взял ее здоровую руку, приложил к своим губам. Поцеловал пальцы — холодные, дрожащие.

— Ты не уедешь, — сказал я. — Не потому что я держу. А потому что ты сама не захочешь.

— С чего ты взял? — спросила она. Голос дрожал.

— Потому что ты здесь, — сказал я. — Потому что ты не убежала, когда могли. Потому что ты лечила меня, когда я болел. Потому что ты плакала, когда думала, что я умру. Ты можешь врать себе сколько угодно, Полина. Но хмель не врет.

— Хмель — это растение, — сказала она. — У него нет чувств.

— А у меня есть, — сказал я. — Благодаря тебе.

Я отпустил ее руку, повернулся к дереву. Хмель обвивал его, душил, убивал. Но без хмеля это дерево уже давно было бы мертво. Хмель давал ему иллюзию жизни — зеленые листья среди засохших ветвей.

— Мы как это дерево, — сказал я. — Ты и я. Мы душим друг друга. Но без друг друга мы просто сухие стволы. Никому не нужные.

Она подошла ко мне, положила руку на мое плечо — здоровую, нераненую.

— Илья, — сказала она. — У тебя кровь.

— Знаю.

— Давай обработаем.

— Потом.

— Сейчас.

Она разорвала подол своей футболки — той самой, моей, в которой спала — и начала перевязывать мою руку. Аккуратно, осторожно, как перевязывала свои царапины тогда, после побега.

— Ты не уедешь, — сказал я.

— Не уеду, — ответила она.

— Почему?

— Потому что ты — мой хмель. Горький, колючий, сумасшедший. Я не хочу от тебя лечиться.

Она затянула узел. Кровь пропитала ткань, но течь перестала.

— Поехали домой, — сказала я.

— Поехали, — кивнула она.

Мы пошли к машине. Я не взял ее за руку — она взяла меня сама.

Хмель шелестел за спиной, пах горечью и надеждой.

Дома я сел на диван, она принесла аптечку — обработала мои царапины йодом, наложила свежие бинты.

— Ты идиот, — сказала она.

— Я знаю.

— Зачем ты это сделал?

— Чтобы не ударить тебя, — ответил я. — Ярость была сильнее меня. Я мог бы сделать тебе больно. Очень больно. Я не хотел.

— Ты поэтому резал руку?

— Да. Физическая боль отвлекла от ярости. Бабка учила: когда злость застит глаза — сделай себе больно. Боль вернет контроль.

— Твоя бабка была мудрой женщиной, — сказала она.

— Была, — согласился я. — Я скучаю по ней.

Она закончила перевязывать, села рядом.

— Илья, — сказала она. — Насчет Макса.

— Не хочу говорить о нем.

— А надо.

— Почему?

— Потому что если не поговорим, ты будешь ненавидеть меня. Думать, что я тебя обманывала.

— А ты не обманывала?