Книга Успокоительный сбор. Хмель для лютого, страница 75 – Екатерина Мордвинцева

— Из-за чего?

Я посмотрела на него долго, пристально. Потом встала, подошла к плите, налила чай ему — хмельной, вопреки запрету. Поставила перед ним.

— Пей, — сказала я.

— Ты же говорила, нельзя. Татуировка...

— Татуировка зажила, — сказала я. — А мне нужно, чтобы ты был спокоен. Чтобы слушал.

Он взял чашку, сделал глоток. Поморщился — горечь.

— Говори, — сказал он.

Я села напротив, сложила руки на столе.

— Давай начистоту, — сказала я. — Ты похитил меня. Сломал мою жизнь. Ты угрожал моему отцу, заставил его подписать договор, женился на мне против моей воли. Ты был груб в первую брачную ночь. Ты держал меня в золотой клетке, в которой я задыхалась.

Он молчал. Только пальцы сжались вокруг чашки — сильнее, чем нужно.

— Но, — продолжила я, — я не могу представить утро без твоего храпа.

Он поднял бровь.

— Я не храплю, — сказал он.

— Храпишь. Когда спишь на спине. И я привыкла. Просыпаюсь, если ты не храпишь — думаю, ты умер или ушел. И мне страшно.

Он смотрел на меня так, будто видел впервые.

— Я не могу представить утро без запаха хмеля от твоей татуировки, — сказала я. — Он пахнет горечью и надеждой. Как ты.

— Полина, — сказал он. — Ты пьешь?

— Я серьезна, — оборвала я. — Дай закончить.

Он замолчал.

— Я не могу представить вечер без того, как ты заходишь с работы, усталый, злой, и первым делом смотришь — здесь ли я. Я привыкла быть центром твоего мира. И мне страшно, что, если я уйду, твой мир рухнет. Не потому что я такая важная. А потому что ты сделал меня важной.

— Ты важная, — сказал он. — Самая важная.

— Не перебивай, — сказала я. — Я хочу сказать главное.

Я встала, подошла к нему, села на край стола рядом с его чашкой.

— Я не уеду в Лиссабон, — сказала я. — Я не поеду к Максу. Я остаюсь.

Он не поверил.

Я видела это по его глазам — в них мелькнула искра надежды, но сразу погасла, задавленная годами недоверия, предательства, привычки, что никто не остается добровольно.

— Ты врешь, — сказал он. — Ты играешь. Как тогда. Чтобы усыпить мою бдительность и сбежать.

— Нет, — сказала я.

— Докажи, — сказал он.

Я встала. Отошла на шаг. Посмотрела на него — на его шрамы, на татуировку, которая виднелась из-под ворота футболки, на его черные глаза, в которых застыла боль.

— Я докажу, — сказала я.

Я расстегнула пуговицу на своей рубашке. Потом вторую. Третью. Рубашка была его, белая, хлопковая, та самая, в которой я спала первые дни. Я сняла ее, бросила на пол.

Осталась в белье — простом, хлопковом, без кружев. Шрамы от хмеля на моих руках и плечах уже побледнели, но были видны — белые полоски на загорелой коже.

Он смотрел на меня — не с вожделением, нет. С недоумением. С надеждой, которую боялся показать.

— Полина, что ты делаешь? — спросил он хрипло.

— Доказываю, — ответила я.

Я подошла к нему, села к нему на колени, обвила руками его шею. Он не тронул меня — застыл, как статуя, боясь спугнуть, боясь поверить.

— Илья, — сказала я. — Посмотри на меня.

Он посмотрел.

— Я не играю, — сказала я. — Я не вру. Я не хочу уходить. Я хочу быть здесь. С тобой. Даже если ты чудовище. Даже если ты сломал мою жизнь. Потому что ты дал мне новую. Другую. В которой есть хмель, и боль, и страх, и — кажется — любовь.

— Ты не можешь меня любить, — сказал он. — Я похитил тебя.