Книга Без разрешения, страница 37 – Татьяна Никольская

— Здравствуйте, Олег Викторович, — говорит она своим ровным голосом, в котором, однако, сегодня проскальзывает что-то новое. Не тепло — осторожность? Или ожидание? — Садитесь.

Я сажусь на диван. Не на край, как в прошлые разы, а удобно, откинувшись на спинку. Руки кладу на колени, пальцы переплетаю — чтобы показать себе, что я расслаблен. Хотя я не расслаблен. Я взвинчен до предела, но это не страх, не злость. Это что-то похожее на волнение перед прыжком с парашютом — первый раз, когда не знаешь, раскроется купол или нет.

— Как прошла неделя? — спрашивает она. Обычный вопрос, но сегодня он звучит иначе. Может быть, потому что после прошлого сеанса, после того, как Катя плакала в её кабинете, между нами что-то изменилось. Она рассказывала мне, что они говорили — не всё, конечно, но достаточно, чтобы я понял: моя дочь сделала шаг. И Арина Сергеевна сделала шаг навстречу.

— Неделя прошла, — отвечаю я и усмехаюсь собственной банальности. — Катя вчера нарисовала что-то светлое. В первый раз. Жёлтое.

— Я видела, — говорит она, и в её голосе появляется тепло. — Солнце. И дом. И дерево с зелёными листьями. Это прогресс, Олег Викторович. Большой прогресс.

— Она по-прежнему не говорит со мной, — замечаю я. — Только да или нет. Но она не закрывается. Сидит на кухне, когда я готовлю ужин. Смотрит.

— Да или нет — это уже много, — мягко говорит Арина Сергеевна. — Вы помните, с чего мы начинали? Она не смотрела на вас. Вообще. А теперь она сидит с вами на кухне.

— Конечно, я помню, — говорю я. — Я всё помню.

Возникает пауза. Такая, в которой можно было бы начать говорить о чувствах, о моём детстве, о том, что я злюсь на отца, который бил меня ремнём, или на мать, которая молчала. Но сегодня я не хочу об этом. Сегодня я хочу о другом.

— Арина Сергеевна, — говорю я, и мой голос звучит тише, чем обычно. — Можно мы сегодня… не по правилам?

Она поднимает бровь. Вопросительно. Скорее, даже удивлённо.

— В каком смысле?

— Я не хочу говорить о себе. Вернее, не только о себе. Я хочу… поговорить. Обычно. Как два человека.

Она молчит несколько секунд, и я вижу, как она колеблется. Профессиональная этика, границы, правила, которые она сама установила — всё это, наверное, проносится в её голове. Но потом её лицо смягчается, и она чуть заметно кивает.

— Хорошо, — говорит она. — Мы можем просто поговорить.

Я выдыхаю. Не заметил, что задерживал дыхание.

— Спасибо.

— Не за что, — отвечает она. — О чём вы хотите поговорить?

— О вас, — говорю я прямо. — Почему вы стали психологом?

Она усмехается. Впервые она позволяет себе не улыбку вежливости, а что-то живое.

— Вы хотите побыть психологом вместо меня? И провести сеанс психотерапии со мной, как с пациентом?

— Нет, не так. Просто хочу послушать вас как человека, а не как психолога. Для вас это неприемлемо?

Она смотрит на меня долго, пристально, словно решает, сколько правды мне можно сказать. Потом отводит взгляд к окну, где за стеклом кружатся мокрые снежинки — первый снег, ещё не уверенный, который тает, не долетев до земли.

— Это долгая история, — говорит она.

— У нас есть время, — отвечаю я. — Сеанс — час. Я не буду плакать и снова рассказывать про отца. Успеем.

Она наклоняет голову чуть набок, смотрит на меня, слегка улыбаясь, и кивает. У меня от её взгляда неожиданно разливается тепло в груди.