Книга Без разрешения, страница 34 – Татьяна Никольская

— В школе меня травят, — говорит она вдруг, и голос её становится глухим, будто слова пробиваются сквозь плотную ткань. — Из-за того, что я стараюсь хорошо учиться. Они говорят, что у меня всё куплено, что я ничего не умею сама, что я выскочка. А я стараюсь для них — для мамы и папы. Девочки в классе шепчутся за спиной, а потом улыбаются в лицо. Мальчишки дразнят. Учителя ставят пятёрки, потому что мама звонит и требует или потому, что боятся папу.

— Ты никому не говорила об этом? — спрашиваю я. — Родителям?

— А кому? — Она поднимает на меня глаза, и в них — такая тоска, что у меня сжимается сердце. — Мама скажет, что я сама виновата, что нужно быть сильнее. Папа… — Она замолкает. — Папа не умеет слушать. Он умеет только решать проблемы. А если он узнает, он придёт в школу и устроит скандал. Или ещё хуже. Тогда точно никто не заговорит со мной.

Я киваю. Она права. Олег Морозов — человек действия. Если он узнает, что дочь травят, он не станет разбираться в тонкостях детских отношений — он придёт и раздавит обидчиков. И Катя останется одна. Ещё более одинокой, чем раньше.

— И я думала, — продолжает Катя, и голос её становится совсем тихим, почти шёпотом, — если я умру, им не придётся мной разочаровываться. Маме — требовать, папе — что-то делать из-за меня, что он не хочет. Они будут горевать, но хотя бы не будут каждый день смотреть на меня и думать, какая я плохая.

Слезы текут по её щекам — она уже не сдерживается. Она плачет тихо, беззвучно, как плачут дети, которые привыкли, что их слёзы никому не нужны.

Я не выдерживаю.

Я встаю, подхожу к ней, сажусь рядом на диван — не напротив, не на безопасном расстоянии, а рядом. Обнимаю её за плечи, прижимаю к себе. Она не сопротивляется — наоборот, прячет лицо у меня на груди, и её плечи сотрясаются от рыданий.

— Катя, — говорю я, и голос мой дрожит. — Катя, ты не плохая. Ты — не неправильная. Ты — девочка, которой очень больно. И эта боль — не твоя вина.

— А чья? — всхлипывает она. — Я же сама… сама хотела умереть.

— Ты хотела, потому что не видела другого выхода, — говорю я. — Не потому, что ты плохая. Потому что тебе казалось, что тебя загнали в угол. Мамины требования, папино молчание, школа — всё свалилось на тебя, и ты не справилась. Но это не значит, что ты слабая. Это значит, что ты устала.

— Я устала, — шепчет она. — Очень устала.

— Я знаю.

Я глажу её по голове, чувствую, как её волосы путаются в пальцах, как её тело дрожит от рыданий. И в какой-то момент я понимаю, что тоже плачу. Слёзы текут по моим щекам — горячие, солёные, давно забытые. Я не плакала на сеансах никогда. Никогда. Даже в самые тяжёлые моменты, даже когда пациенты рассказывали о таких вещах, от которых волосы встают дыбом. Я держала лицо. Я была профессионалом. Я была стеной, о которую разбивается боль, чтобы не залить собой всё вокруг.

Сейчас стена рухнула.

Я плачу не как психолог. Я плачу как женщина, которой больно за этого ребёнка. Как мать, которая представляет своего Игоря в такой же ситуации и чувствует, как сердце разрывается от страха. Как человек, который когда-то сам сидел на подоконнике и смотрел вниз, думая, что смерть — единственный выход.

— Я тоже так думала, — говорю я, и Катя поднимает голову, смотрит на меня заплаканными глазами. — Я рассказывала тебе про подоконник. Восьмой этаж, ветер в волосах. Я была почти такой же, как ты. Только мне было тринадцать, и родители разводились.