Книга Без разрешения, страница 35 – Татьяна Никольская

— Вы правда хотели прыгнуть? — шепчет она.

— Правда. — Я вытираю слёзы тыльной стороной ладони. — И я тоже думала, что я неправильная. Что я недостаточно хорошая. Что родители разводятся из-за меня. Что если я исчезну, им станет легче.

— А стало бы?

Я смотрю на неё. На её испуганные, но жадные до ответа глаза.

— Нет, — говорю я. — Не стало бы. Родители развелись всё равно. Моя мать так и не научилась меня понимать. Отец ушёл в другую семью. Я осталась одна. Но я не прыгнула. И теперь я знаю: если бы я прыгнула, я бы никогда не узнала, что жизнь может быть другой.

— Какой? — шепчет Катя.

— Хорошей, — говорю я. — Не всегда. Не каждый день. Но иногда — такой хорошей, что все предыдущие страдания кажутся просто… черновиком. Чистовик начинается потом.

Она смотрит на меня долго, пристально, словно проверяет, не вру ли я. Потом снова прячет лицо у меня на плече и шепчет:

— А у меня будет чистовик?

— Будет, — говорю я. — Я помогу. И твой папа поможет. Он учится.

— Он молчит. Говорит только «Как дела? Иди есть…», — говорит она.

— Он молчит, потому что не умеет иначе. — Я глажу её по спине, чувствуя, как постепенно прекращается дрожь. — Но он учится. Ты видишь?

Она молчит. Потом кивает — едва заметно, уткнувшись мне в плечо.

— Вижу, — шепчет. — Он стал чаще смотреть на меня.

Мы сидим так ещё несколько минут. Я обнимаю её, она прижимается ко мне. В кабинете тихо, только слышно наше дыхание и редкие всхлипы, которые постепенно затихают. Я чувствую, как её тело расслабляется, как напряжение уходит из плеч, как она доверяет мне свою тяжесть.

И в этот момент я понимаю: она поверила. Не в то, что всё будет хорошо — она ещё не готова в это поверить. А в то, что я настоящая. Не «доктор» в белом халате, не психолог, который задаёт правильные вопросы и делает заметки в блокноте. А человек, который тоже плакал на подоконнике. Который тоже чувствовал себя ненужным. Который выжил.

— Арина Сергеевна, — говорит она тихо.

— Да, Катя?

— Вы останетесь? Ну… не сегодня. Вообще? Вы не бросите меня?

У меня снова сжимается горло.

— Не брошу, — говорю я. — Обещаю.

Она кивает и отстраняется. Вытирает лицо рукавом свитера — по-детски, неуклюже. Смотрит на меня — на моё мокрое лицо, на красные глаза — и вдруг улыбается. Робко, неуверенно, впервые за всё время.

— Вы плачете, — говорит она.

— Плачу, — соглашаюсь я. — Иногда это полезно.

— Мама говорит, что плакать — это слабость.

— Мама ошибается, — мягко говорю я. — Плакать — это значит чувствовать. А чувствовать — это не слабость. Это смелость.

Катя смотрит на меня. В её глазах — что-то новое. Не пустота. Не боль. Свет. Маленький, едва заметный, но свет.

— Можно, я приду завтра? — спрашивает она.

— Конечно, — говорю я. — Я буду ждать.

Она встаёт, поправляет свитер, идёт к двери. Останавливается на пороге, оборачивается.

— Арина Сергеевна?

— Да?

— Спасибо, что вы есть.

Она выходит. Я слышу, как Даша открывает ей дверь, как в приёмной раздаются шаги Олега — тяжёлые, уверенные. Он что-то говорит дочери — я не разбираю слов. Катя не отвечает. Но она заговорит. Теперь я в этом уверена.

Я остаюсь одна в кабинете.

Смотрю на диван, на котором мы сидели. На мокрое пятно на моём жакете — Катины слёзы. На свои руки, которые всё ещё дрожат.

Я плакала. Впервые за много лет — на сеансе. Впервые позволила себе быть не терапевтом, а просто женщиной, которой больно за ребёнка.