Книга Без разрешения, страница 38 – Татьяна Никольская

— Ну что ж. Давайте попробуем, Олег Викторович, — говорит она неуверенно. — В ответ жду от вас такой же откровенности. Договорились?

— Идёт, — соглашаюсь я.

— Я стала психологом, потому что в тринадцать лет сидела на подоконнике и смотрела вниз, — говорит она. — Вы знаете эту историю. Я рассказывала Кате.

— Знаю, — киваю я. — Но вы рассказывали не мне.

Она смотрит на меня, и в её серых глазах я вижу усталость. Не профессиональную — человеческую. Женщина, которая слишком долго была сильной и устала притворяться, что это легко.

— Меня спас бутерброд, это правда, — продолжает она. — Дурацкий бутерброд с колбасой, который лежал в рюкзаке. Я подумала: «Сейчас съем бутерброд, а потом решу». И после бутерброда уже не захотелось прыгать. Прошло.

— Не бутерброд, — говорю я. — Вы сами захотели жить. Бутерброд был просто поводом.

Она смотрит на меня с удивлением.

— Вы это сказали так, будто сами знаете, о чём говорите, — тихо произносит она.

— Знаю, — отвечаю я. — В Чечне был момент, когда я решил, что не выживу. Осколки перерезали бедро, кровь хлестала, вокруг стрельба, связи нет. Я лежал в грязи и думал: «Ну вот и всё». А потом увидел муравья. Он полз по моей руке, маленький, чёрный, деловой такой. Вокруг война, люди убивают друг друга, а ему наплевать на нас — больших и могучих. Он просто ползёт по своим делам. И живёт. И я подумал: «Муравей живёт, и я буду жить». Смешно, правда? Муравей спас полковника спецназа.

— Не смешно, — говорит она. — Это то же самое. Маленькая деталь, которая возвращает желание жить. Я понимаю.

Мы молчим. Тишина не давит — она уютная, как плед, в который можно укутаться. Я чувствую, как между нами что-то возникает. Какая-то тёплая близость. Та, которая бывает у людей, которые понимают друг друга без слов.

— Терапевт не должен быть прозрачным, — вдруг говорит она, словно оправдываясь. — Нас учат сохранять дистанцию. Не рассказывать о себе. Потому что пациенты могут переносить свои чувства, и это мешает терапии.

— Я не пациент, — говорю я. — Сегодня я не пациент. Вы сами разрешили просто поговорить.

— Разрешила, — соглашается она.

— Жалеете?

Она смотрит на меня, и в её глазах я вижу борьбу. С собой. С правилами. С тем, что она, наверное, считает правильным.

— Нет, — наконец говорит она тихо. — Не жалею.

Я чувствую, как внутри снова разливается тепло.

— Почему вы развелись? — спрашиваю я.

Она замирает. Я понимаю, что спросил что-то личное, слишком личное. Но я хочу знать. Я хочу знать о ней всё.

— Откуда вы знаете о том, что я в разводе? — спрашивает она немного агрессивно.

— Арина Сергеевна, я всю жизнь посвятил спецназу. Неужели вы думаете, что я доверил бы вам самое дорогое — мою дочь, предварительно не разузнав о вас всё?

— Вот как? — она вскидывает бровь. — Тогда мне нечего вам рассказать.

— Ну не настолько. Мне бы хотелось услышать вашу историю от вас. А не из сухих отчётов.

Она молчит. Я перешёл границу дозволенного. Идиот! Только всё начало переходить на новый уровень, как я затеял этот глупый разговор.

— Мой бывший муж ушёл к молодой коллеге, — внезапно говорит она. Голос ровный, но я вижу, как напряглись её плечи. — Сказал, что со мной скучно. Что я слишком правильная. Что он устал быть «удобным мужем удобной жены».

— Дурак, — говорю я.