Книга Без разрешения, страница 40 – Татьяна Никольская

— Мне тоже, — говорит она.

Я не знаю, чему радоваться больше. Тому, что моя дочь, которая молчала два месяца, наконец сказала мне что-то важное? Тому, что она сказала это о ней — о женщине, которую я боюсь полюбить? Или тому, что я сам, наконец, признал то, чего боялся: Арина мне действительно нравится. Не как психолог, не как спасительница моей дочери. Как женщина.

— Она хорошая, — добавляет Катя. — Настоящая.

— Настоящая, — повторяю я.

Катя допивает чай, встаёт, убирает кружку в мойку. На пороге кухни останавливается, оборачивается.

— Папа?

— Да?

— Ты ничего не бойся. Она не уйдёт. Она мне обещала.

И уходит в свою комнату.

Я сижу один на кухне, смотрю на пустую тарелку, на остывшую гречку, на свои руки. И понимаю: моя дочь только что дала мне разрешение. Не на терапию. На жизнь.

Она сказала: «Она не уйдёт». Я хочу верить.

Впервые в жизни — я хочу верить.

Арина

Я готовлюсь к семейному сеансу, как к экзамену, хотя за моими плечами двадцать лет практики и сотни успешно завершённых случаев. Но сегодня что-то не так. Я чувствую это с утра — лёгкое напряжение в груди, которое не проходит ни после йоги, ни после чашки зелёного чая. Оно поселилось там после предыдущего индивидуального сеанса, когда мы сидели с Олегом и просто разговаривали. Без правил. Без профессиональных масок. Как два человека, которым вдруг стало интересно друг с другом.

Я запрещаю себе думать об этом. Сегодня семейный сеанс, и моё внимание должно быть полностью сосредоточено на Кате. На её рисунках, на её робких шагах к жизни. На том, как она вчера впервые заговорила с отцом — он рассказал мне по телефону вечером, голос его дрожал, хотя он старался говорить ровно. «Она спросила, нравитесь ли вы мне», — сказал он, и я не нашла, что ответить. Только сказала: «Это хорошо, что она говорит». А сама не спала полночи, переваривая эту фразу.

Даша встречает меня в приёмной с чашкой кофе, как всегда.

— Арина Сергеевна, вы сегодня особенно красивы, — замечает она, и я понимаю, что действительно уделила утром больше времени своему отражению. Выбрала не привычный серый костюм, а тёмно-синий — цвет глубокого вечернего неба, который, как мне кажется, идёт моим серым глазам. Волосы в своём естественном бунте — укладываться никак не хотят, иначе не бывает, — но я позволила себе чуть более яркий макияж, что делаю редко.

— Спасибо, Дашенька, — отвечаю я и прохожу в кабинет.

Сажусь в кресло, проверяю, всё ли на месте. Ноутбук, блокнот, ручка, диктофон. На тумбочке — альбом и краски, которые Катя полюбила. Всё как обычно. Только внутри необычно.

Ровно в десять Дарья открывает дверь.

— Арина Сергеевна, к вам Морозовы.

Они входят, и я поднимаю глаза, готовясь к привычной картине: Олег впереди, с каменным лицом и напряжённой спиной, Катя за ним, опустив взгляд в пол.

Но сегодня всё иначе.

Олег входит первым, и в его руках… цветы. Большой букет бордовых роз, перевязанных атласной лентой. Он выглядит нелепо с этими цветами — огромный, массивный, в своём тёмно-синем костюме, с жёсткой линией челюсти и цветами, которые явно выбрал не он (флорист в магазине, наверное). Он протягивает их мне, и я вижу, как его пальцы чуть заметно дрожат.

— Это вам, — говорит он, и голос его звучит так, будто он боится, что я откажусь.